Моли ночь - Эмили Блэквуд

нужно будет время на восстановление. Остановимся возле Министерства, и я отдохну там, — Бенедикт показывает на карту. — Останемся здесь на день и выдвинемся перед восходом.

Бенедикт встречается глазами с каждым из нас по очереди, его лицо полно уверенности. Слава богу. Предпочту, чтобы он был невежественным, но уверенным, чем пессимистом. Так или иначе, мы сделаем это. Так или иначе, это произойдет.

— Кэтрин, — зовет Бенедикт. — Пойдем. Нам тоже нужно поспать.

Она усмехается.

— Будто это важно, — даже не взглянув ни на кого из нас, она выплывает из комнаты. Мгновение спустя в коридоре хлопает дверь.

Бенедикт со вздохом следует за ней.

— Это было приятно, — радостно произносит Маргарет. — Надеюсь, у вас день прошел лучше, чем у меня.

Морщусь.

— Я пока не машина для убийств.

— Когда придет время, ты будешь готова, — отвечает она. — Чувствую это. Ты талантлива от природы.

Боже, надеюсь, она права.

Закрываю глаза и выравниваю дыхание в надежде, что мне и правда удастся немного отдохнуть. Лежу здесь уже несколько часов, когда Афина шевелится в постели. Она бесшумно поднимается и крадется к двери, закрывая ее за собой с тихим щелчком.

Будь я нормальным, а не одержимым мужчиной, занялся бы своим делом. Но я не нормален. Совершенно потерял рассудок, выбросил весь здравый смысл в окно.

Поэтому беззвучно встаю, убеждаюсь, что Мэгс всё еще крепко спит, а затем крадусь к двери следом за Афиной.

Вместо того чтобы открыть ее, прижимаюсь ухом и слушаю.

— Чего ты хочешь? — шепчет она.

На мгновение кажется, что она меня услышала. Но прежде чем успеваю ответить, другой шепот прорезает ночной воздух.

— Предупреждаю тебя в последний раз, Фина. Мы можем улизнуть отсюда. Можем уйти до рассвета. Они ни за что нас не найдут.

Кэтрин.

— Ты шутишь?

Пауза.

— Я не уйду, — голос Афины снова тверд, полон ярости. — Я нужна этим людям.

Кэтрин издает презрительный смешок.

— Ты серьезно выбираешь этих людей вместо собственной семьи?

— Эти люди теперь моя семья. Тебе не понять такую преданность. И разве не ты первой бросила свою семью? — приглушенные голоса становятся напряженнее.

— Ой, да брось. Ты бы не узнала семью, даже если бы она смотрела тебе в лицо! Поэтому у тебя никого и не осталось! Ты убила Мать. Убила Кайлара, потом Отца. Тогда-то я и поняла, что пора убираться. Даже милую Жасмин убила. Никогда бы не подумала, что ты на такое способна. А меньше чем через тридцать шесть часов ты убьешь и меня.

— Замолчи.

Приходится сдерживать желание распахнуть дверь и выжать последний вздох из мерзкой глотки Кэтрин. Она понятия не имеет, какую цену имеет дар, подобный тому, что есть у Афины.

Она платила цену много, очень много раз. Платит каждый раз, когда закрывает глаза, каждый раз, когда мучительные воспоминания проносятся в голове.

Уж я-то знаю.

— Ты рассказала ему всё?

— Прекрати, Кэтрин.

— Он думает, вы с ним похожи? — смеется Кэтрин, тон голоса — чистая злоба. — Думает, вы оба — повелители смерти, проклятые даром и готовые уничтожить Министерство?

— Я сказала, хватит!

Ни одна из сестер больше не произносит ни слова, но слышен шорох ткани и звук приближающихся шагов.

— Ты чудовище, Фина. Хуже, чем повелитель смерти. Хуже любой тройки. Ты знаешь это, правда? Таким, как ты, нет искупления. После того, что сделала.

— Тогда почему тебе не всё равно? Если я такая пропащая и правда думаешь, что мы провалимся, почему не даешь попытаться? Почему не даешь мне попасться? Зачем ты вообще здесь?

— Пытаюсь убедить тебя работать ради общего блага. Помочь Министерству. Тогда ты хотя бы будешь убивать по правильным причинам.

— А что бы ты сделала? — спрашивает Афина, голос дрожит так, что у меня сжимается в груди. — На моем месте, что бы ты сделала?

Представляю, как Кэтрин кривится, глядя на сестру. Ни уважения. Ни любви.

— На твоем месте я бы давным-давно покончила с собой. Миру было бы лучше без тебя. И как только Министерство снова тебя получит, они это увидят.

Едва слышу звук ее удаляющихся шагов за грохотом собственного сердца. Дверь открывается прежде, чем осознаю, что делаю. Афина стоит в коридоре, плечи опущены, ноги босы, глаза остекленели.

Когда дверь за мной тихо закрывается, мягко беру ее за руку.

— Эй, — шепчу я. — Что ты тут делаешь? — не стану тревожить ее боль еще сильнее, признаваясь, что слышал весь этот душераздирающий разговор.

Афина открывает рот, затем закрывает, не ответив, — взгляд прикован к полу. Она потерялась где-то, куда не могу за ней последовать, — где-то глубоко в пещерах своего сознания.

Меня убивает видеть эту боль, понимать, что я не могу пробиться к ней. Бесит, что Кэтрин загнала ее туда одной лишь ложью и ненавистью.

— Афина, — провожу пальцем по ее щеке, пытаясь вывести из оцепенения. — Афина, вернись ко мне.

— Не хочу быть чудовищем, — ее голос никогда не звучал так слабо. — Никогда не хотела быть такой.

— Ты не чудовище. Знаешь, что нет.

Она наконец поднимает глаза, полные слез.

— Я убила свою семью, — слова едва слышны. — Хотела их смерти. Поэтому они мертвы.

Одна-единственная слеза срывается с ресниц и скользит по щеке.

Не колеблясь, подхватываю Афину на руки и прижимаю к себе.

Она такая крошечная, но обвивает руками мой торс и крепко сжимает в ответ.

Черт, я едва не умираю от облегчения.

И вот так она плачет. Всё тело дрожит. Слезы льются и льются, пока не пропитывают мою рубашку насквозь. Она зарывается лицом мне в грудь, заглушая рыдания. А я всё держу ее. Держал бы вечно.

— Я ненавижу себя, — шепчет она. — Кэтрин меня ненавидит, но это не важно. Никто не ненавидит меня так, как я сама.

Не думал, что у меня есть сердце, но в этот момент чувствую, как оно разбивается. Раскалывается. Покрывается льдом.

— Не переживай, — целую ее в макушку, будто это поможет. Будто могу пробиться сквозь оцепенение, что окутало ее. — Я тоже себя ненавижу.

Ее сестра ошибается. Мы похожи. Нет ничего, что могла бы сделать Афина, чтобы я отвернулся от нее. Теперь она — часть меня. Ее душа — часть моей души.

Таким, как Кэтрин, никогда нас не понять. Ей никогда не узнать, каково это — стоять одному в темноте ночью, желая боли, желая конца.

Потому что даже боль лучше, чем жизнь в пустоте. В безразличии, что расползается, как болезнь, что зовет меня домой. Что манит вперед.

Не могу снова соскользнуть в эту ловушку. Не сейчас.