Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

Скулы становятся жёсче, а лицо холоднее.

Молчание затягивается, я сильнее сжимаю пальцы в лист.

— Расстегните рубашку, курсант, — вдруг просит он.

Я замираю.

Сначала даже не понимаю приказа. Вернее, понимаю слишком хорошо, и поэтому тело отказывается двигаться.

— Что?

Морстейн медленно поднимает на моё лицо взгляд.

— Откройте шею.

Холод проходит по позвоночнику.

Он понял. Он всё понял! Понял по моему взгляду и паузе. То, как я посмотрела на его воротник, будто искала там то, чего быть не должно.

Он всё сложил в уме!

— Не заставляйте меня повторять, курсант, — звучит ещё глуше.

Аура Рэммела настолько тяжёлая, что я подчиняюсь.

Я упрямо смотрю в глаза, но не двигаюсь с места.

Дракон откидывает папку с таким хлопком о стол, взявшись за подлокотники, что я вздрагиваю.

— Хорошо, я сама, — роняю.

Быстро расстёгиваю верхнюю пуговицу. Потом вторую. Пальцы плохо слушаются, но я заставляю их двигаться.

Если метка поднялась выше воротника — всё кончено.

Морстейн опасно молчит.

Его взгляд снова опускается к моей шее.

И вдруг становится совсем другим, к холодности и строгости примешивается что-то тягуче тёмное, создавая воронки бездн.

— Что это? — наконец, после долгой мучительной паузы, спрашивает он.

— Что именно, майор?

Он поднимается с кресла стремительно.

Воздух застревает в горле.

Он будто сам заметил, насколько близко сократил дистанцию между нами.

Тяжёлый взгляд падает на меня сверху.

— Что?.. — повторяет он, медленно склоняясь надо мной, опираясь на спинку кресла у моей головы, так что под его пальцами отчётливо скрипнула кожаная обивка.

Мне приходится откинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза, вцепившись в подлокотники.

Его запах окутывает меня плотным одеялом, заставляя кровь разогнаться по телу, заставляя тело стать будто чужим, слабым, непослушным. Это какое-то сумасшествие.

Я задерживаю дыхание, сердце превращается в тугой комок и колотиться о рёбра так сильно, что темнеет перед глазами.

Я удерживаю себя, чтобы не закрыть воротник обратно.

— След. На коже, — говорит он. — Откуда?

Я морщусь и только через секунду понимаю: он смотрит не туда. Не на метку, которая, к счастью, не проявилась, а выше, на ожог, оставленный Дорианом.

Он заметил его раньше, чем я успела вспомнить о нём. Так, будто моё тело знало о себе меньше, чем знал он.

Его рука поднялась и остановилась в нескольких сантиметрах от моей шеи.

Он не тронул её.

Но кожа всё равно вспыхнула, будто коснулся.

— Кто тебя касался? — голос достигает критически нижних градусов, мороз по коже. Прозвучал так, будто тот, кто это сделал, уже труп.

— Майор… Вы… Что-то перепутали, — деликатно улыбаюсь, — это, видимо, насекомое укусило. У вас в спальне окно было открыто…

Челюсти дракона сжимаются намертво, а в потемневших глазах под толщей льда полыхнуло, словно от взрыва пороха.

Стало сильно душно и тесно здесь, в этом огромном кабинете.

Я должна была отстраниться, испугаться, потребовать дистанции, но тело не сделало ни одного движения назад.

— Если ты не скажешь, кто это сделал, я узнаю это сам, а от меня, Франческа Дирсти, ничего невозможно скрыть.

Когда Морстейн говорил так, слова растекались под кожей густым сплавом.

“Франческа Дирсти”, я вдруг почувствовала каждую букву так, будто он провёл пальцами по остальным пуговицам моей рубашки.

Я видела, как он ждал, что я испугаюсь или подчинюсь, но я не делаю ни того, ни другого.

Он — власть Академии, должностное лицо, всё здесь зависит от него. И я в том числе.

Морстейн не угрожает напрасно. Не бросает слов ради впечатления. Если он сказал, что узнает — узнает. Перевернет коридоры, допросит курсантов, пока не доберётся до ответа.

Не отвожу взгляд, надеваю свою спасающую маску спокойствия. Потому что если сейчас я начну оправдываться, он окончательно решит, что имеет право говорить со мной так.

— Биас здесь не причём, майор, он меня защищал.

Я поняла ошибку сразу.

Не по лицу Морстейна — оно не изменилось.

По тишине.

По тому, как пространство между нами стало ещё теснее.

Морстейн не сводит с меня взгляда, буравит им моё лицо, ещё никогда я не чувствовала, насколько тесным может быть пространство между нами.

Самое ужасное было не в том, что Морстейн разозлился. А в том, что впервые эта злость будто стояла между мной и всем остальным миром, что был сейчас за дверью директорского кабинета.

— Защищал? — повторил он холодно.

— Да, — заставила я себя ответить. — Потому что рядом не было никого другого.

На этот раз дрогнул он. Почти незаметно, только взгляд стал тяжелее.

— Майор, — пытаюсь я пошевелиться и дать понять, что мне неудобно сидеть в таком положении, смотря на него снизу, — я понимаю, что вы имеете право задавать вопросы как ректор Академии.

Я заставила себя выдержать его взгляд, хотя сердце колотилось так сильно, будто пыталось выбить мне рёбра изнутри.

— Но это переходит все правила устава, когда вы спрашиваете как мужчина, которому не понравилось, что меня кто-то защитил или трогал.

Я должна была остановиться, только злость оказалась быстрее осторожности.

— Или вам не понравилось, что рядом оказался не вы?

И снова ледяная тишина.

Морстейн не отвечает, застыл ледяной глыбой.

Он даже не разозлился так, как я ожидала. Не повысил голос, не схватил за подбородок. Просто смотрел. Так неподвижно, что я впервые пожалела о каждом сказанном слове.

— Не испытывай моё терпение, Дирсти.

Я смотрю на него, а потом опускаю взгляд и отворачиваюсь, выкручивая кресло в другую сторону. Быстро одёргиваю воротник и начинаю застёгивать пуговицы.

Жестокий монстр, вот он кто, с куском железа вместо сердца.

— Разрешите идти…

Я не договариваю.

Морстейн грубо разворачивает кресло обратно к себе, и мир резко смещается.

В следующее мгновение я оказываюсь почти под ним близко и беззащитно перед его тенью.

Воздух выбивает из лёгких.

— Ты ошиблась, если решила, что после этого можешь просто уйти. Ты теперь под моим надзором. Никто не должен тебя касаться. Никто кроме…

Сердце ударяет так сильно, что на миг темнеет перед глазами.

Между нами будто открылась пропасть, а я стояла у самого края.

— Кроме меня, — произнёс он уже тише.

Это должно было звучать как угроза.

И звучало.

Но в самой глубине этой угрозы было что-то другое — тёмное, горячее, невозможное. То, от чего пальцы сами сильнее