Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

Штабной корпус уже проснулся. Курсанты на построении. Офицеры идут с докладами. Слуги разносят кофе и бумаги.

И если я сейчас выйду отсюда в таком виде, меня увидят не просто люди.

Меня увидит академия.

А академия умеет молчать только перед теми, у кого есть чин, кровь и власть. Обо всех остальных она говорит охотно. А с учётом того, как меня здесь “принимают”, у меня нет шансов…

— У него какие-то важные дела? — я смотрю на дверь, ведущую в кабинет. — Сколько ждать?

— Думаю, в этот раз он справится быстро, — улыбается Александр.

Я морщусь.

Мне совершенно не до его веселья.

Но спорить бессмысленно.

Он меня не выпустит. Даже пытаться не стоит.

Не потому что сильнее. Хотя сильнее тоже. А потому что за его спиной не просто дверь, а приказ Морстейна.

И если в кабинете у Морстейна сейчас кто-то посторонний, то я, пожалуй, останусь здесь настолько, насколько потребуется.

Лучше сидеть тихо здесь, в его апартаментах, чем выйти в коридор и стать слухом ещё до полудня.

Я прохожу к диванам и сажусь на самый край — так, чтобы видеть и дверь, и Александра одновременно.

Спина прямая. Колени вместе. Пальцы сжимаю на коленях.

Со стороны, если не присматриваться, можно решить, что я просто жду.

Не убегаю от жгучих воспоминаний. Не прячусь от собственных эмоций. Не пытаюсь отогнать мысль о Морстейне. И одного этого достаточно, чтобы кожа вспомнила, как он смотрел. Как молчал. Как будто каждое моё слабое сопротивление не останавливало его, а только точнее показывало, где я ещё держусь.

И где уже нет.

Я сжимаю пальцы на коленях.

Нет. Хватит.

Как же возврат назад. Возможность всё исправить.

Замираю. Я подошла к той же черте. Только теперь сама.

Прикрываю веки, чувствуя, как стыд всё ещё жжёт кожу. Пульсирует где-то под рёбрами, в кончиках ушей, в подушечках пальцев. Сердце бьётся слишком часто, и каждый удар отдаётся в горле.

За стеной Морстейн. За дверью его спальня, в которой я провела ночь. Вокруг — академия, которая будет смотреть на меня.

И от одной этой мысли остальные начинают путаться. Но я держусь. Потому что сейчас нельзя быть испуганной девочкой из приюта. Сейчас нужно быть той, кому когда-то дали фамилию Лебланд. Даже если эту фамилию могут отнять одним слухом. Одной сплетней. Одним словом Аурелии.

Александр проходит к столу и берёт в руки хрустальный графин и смотрит на меня чуть внимательнее.

— Вы как?

Вопрос звучит обыденно, но я слышу в нём не заботу, а оценку. Сколько я ещё продержусь на ногах. Не сорвусь ли. Не начну ли кричать. Не рухну ли прямо здесь, в приёмной Морстейна, превратив и без того скверное утро в полноценную катастрофу.

— Прекрасно, — отвечаю я.

Александр опускает взгляд на мои пальцы, сжатые слишком крепко.

— Обнадёживающе. Обычно именно так и отвечают люди, которым срочно нужна вода.

Он наполняет стакан и протягивает мне.

Я беру его. Я не хочу пить, хотя в горле пересохло так, будто я глотала песок. Просто нужно чем-то занять руки. Иначе начну теребить манжету, поправлять ворот и только сильнее выдам себя.

Стекло холодное, тяжёлое.

Это помогает.

Прохладный глоток освежает. Немного.

Конденсат стекает по стенке и капает мне на пальцы.

— А здесь разве нет служебного выхода? — спрашиваю я, сделав ещё один глоток.

Александр поднимает бровь.

— Есть.

Я резко поворачиваюсь.

— Я могу выйти?

— Нет.

Одно короткое слово.

И вся приёмная будто становится меньше.

— Он запретил выпускать вас без него, — добавляет Александр. — Ни в коем случае. Вообще.

Я едва не сжимаю стакан сильнее, рискуя его раздавить иммерсией, но вовремя останавливаюсь. Аж пальцы сводит от напряжения.

Без него.

Фыркаю.

Значит, даже служебный ход предусмотрен.

И что он будет делать дальше? Заставит всю академию стать мне замком.

Значит, ждать.

Ждать, пока Морстейн примет решение.

Я выпиваю воду почти залпом и ставлю стакан на стол.

Пытаюсь прокрутить в голове последние события.

Огромный выплеск силы, почти до остатка, когда я удерживала двух сильных курсантов.

По уставу за такое меня отправили в изолятор под наблюдение. По личному распоряжению майора Стрейна.

И его формальная причина, которая позволяет всем сделать вид, будто ничего личного здесь не происходит. Запрещённый иммерсионный срыв.

Его принятые меры безопасности.

Изолятор…

Я делаю глубокий вдох.

Александр возвращается к столу, берёт карандаш с металлическим наконечником, но не пишет. Просто задумчиво вертит его в пальцах.

За окном серое небо нависает над внутренним двором академии. Первые струи дождя начинают стучать по стеклу, сначала робко, потом всё увереннее.

И этот стук звучит почти как отсчёт.

До того момента, когда дверь кабинета откроется.

16.

Рэммел Морстейн

Я выхожу в кабинет и плотно закрываю за собой дверь.

Но этот звук всё равно режет слух.

За дверью остаётся Франческа. Её сбитое дыхание, растрёпанные волосы, злой взгляд и упрямство, из-за которого мне приходится дать команду Алексу присмотреть за ней, пока не разберусь с визитом членов комиссии.

Их было двое.

Оливия Вейринг — инспектор надзора, сидит у стола с папкой на коленях. Прямая спина, строгий ворот, серебряный знак комиссии у плеча. Гордон Норт — военный куратор. Тяжёлый, молчаливый, в тёмном мундире.

На столе лежит протокол ночного иммерсионного инцидента.

Так и знал, что, пока меня нет, они уже вытащили все отчёты с дежурных.

И это полностью моё упущение. Вчерашний срыв мне никто не простит. Я должен был остаться и пройти комиссию до конца, но сам сорвал всё.

Не мог иначе.

Я расстёгиваю пуговицу, единственную, которую застегнул, мундира и сажусь в кресло.

Мой кабинет — это моя законная территория.

Обычно этого достаточно, чтобы понять, чья здесь власть.

Сегодня — нет.

Сегодня за смежной дверью находится то, что может превратить мою территорию в место преступления.

Достаточно одного приказа комиссии открыть смежную дверь.

Одного взгляда на её сбитый ворот. На волосы. На губы, которые она наверняка уже поджала до боли.

И всё, что я сейчас назову “служебным наблюдением”, станет тем, чем оно было на самом деле.

Нарушением.

Моим.

— Доброе утро, майор Морстейн, — вежливо улыбается госпожа Вельс.

Я не извиняюсь за ожидание. Оправдания всегда звучат хуже опоздания.

Оливия смотрит на часы.

— Уже девять семнадцать, майор. Комиссия ожидала вас тридцать семь минут. Для человека, который требует от