Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

Который… который тоже не должен был. Рэммел Морстейн презирает меня, разве нет? Не желает, чтобы я марала его внимание своим присутствием. Он ведь должен был смотреть на меня с омерзением, как на что-то недостойное, неугодное, нелепое.

Он должен был остановиться.

Не понимаю.

И это проблема. Что теперь делать?

Он сказал, что хочет повторить.

Значит, это не случайность.

Значит… это будет снова.

Нет. Нет и нет! Нельзя это больше допустить.

Кусаю губы и хватаюсь за шею.

Метка?!

Быстро включаю свет и бросаюсь к зеркалу. Оттягиваю ворот рубашки.

Нет, метки нет.

Судорожно тяну в себя воздух, проведя пальцами по коже над грудью.

До слуха доносятся мужские голоса.

Я быстро возвращаюсь к двери и чуть приоткрываю.

— Я отдуваюсь за тебя с утра.

— Ты её трах…

— …Не вовремя

— Уходить не собираются.

— Тебя нет на рабочем месте.

— Лучше показаться, ты же знаешь, с этим дела серьёзны…

До меня долетают только обрывки, голос Александра спокойный, но в каждом слове сквозит натуга.

Что-то случилось?

Я чуть, до тонкой щели, приоткрываю дверь и вижу, как Рэммел проходит по комнате, открывается дверца шкафа, край белоснежной свежей рубашки, тяжёлый военный китель.

Он куда-то собирается.

Пара минут — и входная дверь захлопывается.

Холодная тишина разливается в его апартаментах.

Жду ещё несколько секунд, делаю вдох и приоткрываю дверь.

В комнате уже никого, только смятая постель и спущенное с края одеяло, где мы вчера…

Воспоминание вспыхивает слишком ярко и тут же обжигает.

Покидаю ванную и начинаю собирать свои вещи.

Нужно проваливать немедленно, ни секунды здесь не задерживаться.

В комнате уже никого — только смятая постель и спущенное с края одеяло, где мы вчера…

Подбираю ботинки у кровати. Пальцы дрожат, когда натягиваю их наспех, не до конца расправляя.

Брюки срываю со спинки кресла. Я сжимаю зубы и влезаю в них, дёргая ткань вверх резкими движениями.

Рубашка… где рубашка?

Нахожу её на полу, под краем кровати. Встряхиваю, натягиваю, путаясь в рукавах. Пуговицы не попадают в петли с первого раза. Оставляю пару так.

Китель висит там же. Сдёргиваю, набрасываю на плечи, даже не поправляя. Ремень затягиваю кое-как, почти не глядя.

Фуражка…

Я замираю.

Её нет.

Быстрый взгляд по комнате — стол, кресло, пол. Пусто.

Наверное, осталась в изоляторе.

И чёрт с ней.

Собираю волосы, перекручиваю, закалываю в небрежный пучок. Несколько прядей тут же выбиваются обратно.

Плевать.

Выскальзываю за дверь и тут же попадаю в чьи-то руки.

— Куда вы собрались, Франческа?

Я замираю и вскидываю подбородок.

Лицо Александра совершенно спокойное, кроме глаз — они искрятся откровенным любопытством и весельем.

И меня уже бросает в острый жар стыда.

Я не шарахаюсь в сторону, хотя первое желание именно такое — отшатнуться, запахнуть на себе одежду, спрятать шею и отвернуться.

Но если я сейчас дёрнусь, он сразу поймёт, что я уязвима.

А Александр не просто адъютант. Он глаза и уши этой академии. Справочник чужих слабостей. Человек, который стоит у дверей Морстейна и знает, кто входит, кто выходит, у кого бледное лицо.

И теперь он смотрит на меня. На сбитый ворот. На волосы. На губы. На руки.

Не спрашивает. Просто добавляет меня в свой внутренний список.

В этой академии такие люди опаснее замков. Замок хотя бы молчит.

Поэтому я только медленно опускаю взгляд на его руки.

Он держит меня за плечи легко, почти лениво. Скорее как человека, которого успели поймать при падении.

А падение у меня впечатляющее. Что уж сказать.

И всё-таки было в нём что-то человечное, в отличие от ректора.

— Хочу вернуться в казармы, — отвечаю чуть с запозданием.

— Боюсь, с этим возникнут небольшие затруднения, Франческа Лебланд.

Он сразу отпускает меня. И почти галантно отступает на полшага.

Почти. Потому что между мной и дверью в коридор всё равно остаётся он.

Фамилия отца бьёт в грудь. Воздух перехватывает, напоминая о катастрофе.

Лебланд. Это слишком много для меня значит, чтобы игнорировать последствия.

Фамилия, данная мне поздно, осторожно, не имя, а пропуск в мир, где меня каждый день проверяют на право остаться.

В этой академии фамилия значит больше лица. Больше слов. Иногда даже больше правды. И я это выучила как урок.

И если сегодня утром кто-то увидит меня выходящей из приёмной Морстейна в таком виде, то обсуждать будут не Морстейна.

Меня.

Потому что майор Морстейн — часть порядка.

А я — трещина в чужой родословной.

Я непроизвольно дёргаю подбородком и сглатываю сухость.

В отличие от меня, Александр выглядит безупречно. Свежий мундир, застёгнутые манжеты, спокойное лицо. Будто утро для него началось с кофе и докладов, а не с женщины, выскользнувшей из комнаты его начальника.

Он чуть склоняет голову набок, словно оценивает мою выдержку. Прядь каштановых, гладко зачёсанных волос открывает высокий лоб. Даже не нахмурился.

— Майор просил вас пока не выпускать.

Просил.

Какое удобное слово для приказа.

Здесь вообще любили красивые слова.

“Просил” вместо “приказал”.

“Наблюдение” вместо “задержание”.

“Меры безопасности” вместо “вы теперь не выйдете без его разрешения”.

В академии Морстейна любой приказ умел выглядеть прилично, пока не упирался тебе в горло.

Взгляд Александра скользит по мне внимательно: на сбитый ворот, на незастёгнутые манжеты, волосы, выбившиеся из пучка.

Кожа всё ещё держит запах Морстейна, от которого до сих пор слабеют ноги.

Хуже то, что стоит мне об этом уловить, и тело вспоминает раньше меня.

Кожа на талии будто снова теплеет под ладонями ректора. Плечи сами напрягаются, словно ещё чувствуют тяжесть его пальцев. Внизу живота тянет коротко, горячо, почти больно, и я тут же сжимаю колени сильнее.

Нет.

Не сейчас.

Я медленно вдыхаю, но воздух застревает где-то под рёбрами.

Память беспощадно возвращает ощущения: его дыхание у виска, низкий голос, от которого дрожь шла по шее вниз, к позвоночнику. Жар его тела рядом. Собственный сбившийся вдох.

Нет, Фрэнс, не вспоминай, пожалуйста.

Почти умоляюще стону.

Я не буду признавать, что в какой-то момент мне стало не страшно. И уж точно не буду подтверждать, что… что мне это понравилось.

От этой мысли внутри всё сжимается.

Становится жарко уже не от стыда, а злости на себя.

Александр, кажется, видит каждую мысль на моем лице.

Без слов понятно, чем мы тут занимались за дверью.

Я горько поджимаю губы, и они тут же отзываются болью и сладким спазмом внизу живота.

Да чтоб его!

С бессильной злостью