Безумная Ведьма - Элизабет Кэйтр

Эсфирь расслабляется в кресле, не ощущая и толики враждебности от короля.

— Я просто... Все они чего-то ждут от меня, но не ты... Ты... — Эсфирь не удаётся до конца сформулировать мысль, она отвлекается на безразличную усмешку и то, как васильковый взгляд лениво возвращается к книге.

Какая-то из существенных деталей утекала сквозь пальцы. Какая – Эффи не могла постичь. Это раздражало. Но, что сильнее – она знала об их родстве душ, о том, что он действительно любит её, но... Как он мог любить и при этом быть таким ледяным, под стать фигурам из Ледяного Сада? Как она могла полюбить такой холод?

— А я читаю. Тебе лучше донимать своими желаниями других, — удивительно, но голос не звучит грубо или обозлённо.

Он безразличен. Видар не хочет видеть её, касаться и, быть может, вспоминать. Эсфирь не нужна ему. Такой вывод она сделала спустя несколько дней нахождения здесь, и к такому выводу пришла сейчас. Все, абсолютно каждый, всегда мельтешили на горизонте, надоедали бесконечными разговорами, но Видар... Он не жил их прошлым. И в минуты, как сейчас, казалось, что вообще не жил.

Эсфирь ощущала, что он всегда нависает едва уловимой тенью позади её плеч и… на этом всё. Он не искал встреч с ней, не пытался доказать их отношения, не рассказывал о прошлом, просто был. Просто существовал в новой реальности, которая безусловно не нравилась ему.

— Ты будешь говорить со мной!

Эсфирь зло проворачивает кисть, и книга, спокойной покоящаяся в руках короля, оказывается у неё.

Видар поднимает взгляд. В нём, где-то глубоко внутри, плещется неподдельное удивление. Признаться, сама Эсфирь тоже не могла и подумать, что у неё получится хоть какое-то заклинание.

— К тебе вернулась магия? — Видар в одно мгновение отталкивается от подлокотников, а во второе – нависает над ведьмой в опасной близости.

Эффи ловко прячет книгу за спиной, гордо приподнимая подбородок.

— Как видишь.

Конечно, это ложь. Она изо всех пыталась колдовать, без конца упражнялась, вспоминала все заклинания – только магия сбоила, как тогда с подушкой, что по какому-то странному завету превратилась в вазу, а не в верёвки, как того хотела Эффи.

— Не смей лгать мне, инсанис, — горячие дыхание обжигает щёку.

Приятное тепло разливается по телу Эсфирь, бурлит в венах, разжигает пламя в грудной клетке. Несчастные остатки от нитей родственных связей натягиваются, чуть ли не трещат, стремясь ближе к нему.

— Ты слышала мой вопрос? — его голос приглушённо звучит фоном.

Вероятно, Видар спросил что-то в своей воинственной манере и вероятно – не раз, но Эсфирь, как зачарованная смотрела на контур его губ, гадая насколько они мягкие – разочарованно поняв, что не знает (и не помнит) об этом.

Он был так до одури близко, словно дразня, и... так до одури красив. Она видела картинку из собственного сознания – знала, что он опасен в своей красоте, но то, что она видела сейчас — невозможно объяснить. Все произошедшие события только украсили его: в лице стало больше чётких, острых линий — коснись пальцем, и сию секунду пойдёт кровь; угольные брови на фоне белых прядей стали в разы чернее — и почему-то от осознания ситуации захотелось смеяться: он всегда ненавидел чёрный, но был вынужден жить с таким цветом волос.

Она медленно поднимает взгляд, аккуратно заглядывая в глаза. Дыхание перехватывает. Цвет его радужек снова изменился — теперь в ярко-синих, практически морских, сапфирах застряли осколки холодного василька. Чернота по краю радужки, разрослась на несколько тэррлий. И в этой тьме скрывалось животное, древнее желание.

Красивые. Какие же у него красивые глаза.

— Я в курсе, — она слышит в ответ самодовольную усмешку, тут же понимая, что каким-то образом сказала ему комплимент. — Но всё же — предупреждаю в третий раз – верни книгу.

— Ты и сам в состоянии её отобрать.

Эффи готова поклясться, она не хотела звучать так вызывающе, но... прозвучала. В глазах напротив вспыхнуло что-то опасное, настолько древнее, что этим захотелось незамедлительно овладеть.

— Боюсь, что нет.

Пальцы Видара с силой вжались в подлокотники кресла. Что творит эта ведьма? Какие планы преследует? Чего в ней больше: её или связи? И самый главный вопрос – не этого ли он хотел? Чтобы она, ведомая остатками связи, сама потянулась к нему, чтобы сама осознала: их связь — больше, чем какое-либо предназначение. Он был готов ждать её веками, только бы она приняла его.

Сейчас он старался держаться, даже несмотря на то, что её неокрепшие нити требовали слияния. Прошло слишком мало времени. Ей нужно вспомнить, не узнать. Нужно разобраться самой, а он клянётся быть всегда позади, чтобы поймать в случае падения, чтобы защитить.

Но, демон, все эти уговоры ничтожны, малы, не нужны, когда он слышит её напряжённое дыхание, когда видит, с каким восхищением она смотрит на того, кто никогда не заслуживал.

— Почему нет? — тихий вопрос слетает с её губ, но Видар считывает мольбу. Осознавая, что хочет того же.

— У меня не на столько идеальная выдержка.

И в подтверждении слов, Видар практически невесомо проводит носом по скуле Эффи. Ощущения сносят с ног, отчего он ещё сильнее впивается в несчастные подлокотники.

— Я хочу попросить тебя кое о чем.

— Я не собираюсь умирать по твоей просьбе.

— Ты несносен, знаешь?

— Ты упоминала.

Эсфирь подаётся вперёд, чтобы невесомое касание превратилось в ощутимое.

— Чего ты хочешь? — его скулы напрягаются.

— Поцелуй меня.

Два несчастных слова впитываются в кровь, разносясь по всему организму. Дважды просить не приходится. Никогда. В этом весь Кровавый Король, и Эсфирь знает об этом как никто другой.

Видар отталкивается руками от кресла только для того, чтобы уложить их под скулы ведьмы. Родственные узы берут верх. К демону все эмоции, всё, что произойдет потом. Сейчас есть только он, его родственная душа, по которой он изголодался и их связь. Связь, что застилает разум, что должна напитать их любовью, что должна оказаться признанной, для полного излечения.

Жар окатывает её тело, будто оно единственное, кто помнит прикосновения, события, всё, что было есть и будет. Видар становится центром мироздания, её сердцем, тем, кто безоговорочно сложит за неё голову. Нет. Тем, кто убьёт каждого позарившегося на их благополучие.

Чувство стыда за память отходит на второй план, когда его поцелуи становятся жарче, страстнее, когда он