Золушка. Перезагрузка - Ямиля Нарт

на этих землях сиды — народ гордый и прекрасный, чья власть простиралась от вершин облачных гор до глубин темных лесов. Они возводили города из света и песен, и сила их была велика. Но сердца их детей очерствели. В погоне за силой они забыли мудрость предков, стали жестокими и алчными. Сиды, взирая на свое потомство, исполнились великой скорби.

«Мы не можем более делить с ними этот мир», — сказали старейшины. И, собрав всю свою волю, они раскололи ткань реальности и ушли в иной мир, оставив после себя лишь эхо былого величия.

Но одна семья, последний оплот древней крови, не пожелала покидать мир людей. Глава рода, могучий друид, любивший смертную женщину, остался с ней и детьми на перекрестье двух сил: там, где река Поющих Струн встречалась со Скалой Лика, высеченной самой природой в подобие скорбного человеческого лица.

Перед уходом старейшины пролили слезы отчаяния и разочарования. Слезы их, упав на землю, превратились в пару хрустальных туфелек, столь же прекрасных, сколь и хрупких. Они оставили их той семье, сказав: «Сила наша уходит с нами. Но этот дар будет хранить вас. Он явится лишь тем, в ком течет наша кровь, и приведет к несметным богатствам.. Если же род наш в мире людей прервется, туфельки достанутся ближайшим родственникам, дабы память о нас не канула в Лету».

Именно эта семья дала начало всем магам этого мира. А туфельки, сотканные из слез сидов, ждали своего часа...»

Я откинулась на спинку кресла, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Пересечение реки и скалы с человеческим лицом… Мое поместье, Лунная Дача, стояло именно на таком месте. Река огибала его с востока, а на западе возвышалась скала, чьи очертания, если смотреть под определенным углом, напоминали профиль спящего великана. И туфельки… те самые хрустальные туфельки, что я нашла в оранжерее. Они не были случайной находкой. Они были наследием, ключом, оставленным специально для меня.

И тут же, как вспышка молнии в ночи, мне открылась вся чудовищная, отточенная как бритва логика мачехи. Ее внезапный, яростный интерес к Лунной Даче после смерти отца, ее попытки обыскать каждый уголок, ее необъяснимая, лютующая ненависть ко мне. Она не просто хотела богатства или поместья. Она верила в эту сказку. Верила фанатично, до умопомрачения. Узнав из переписки Лисандры и ее друга о туфельках, придумала коварный план. Она избавилась от отца, от Лисандры… и теперь нацелилась на меня. Потому что я — последняя прямая наследница сидов. А если меня не станет, туфельки, по логике сказки, должны перейти к ней — ближайшей родственнице.

Немного позже, в городе, я заметила нечто странное. Мои сводные сестры, двойняшки, и мачеха, которых я обычно видела в ярких, кричащих нарядах, были одеты нетипично скрытно — темные, простые платья, скрывающие фигуру, и капюшоны, наброшенные на головы. Они вели себя тихо и незаметно, словно тени. По приезде в поместье я попросила Корвина проследить за ними. Его зоркие глаза и умение сливаться с окружающим миром делали его идеальным шпионом.

Через пару дней ворон вернулся с докладом. Его низкий, хриплый мысленный голос был наполнен серьезностью.

— Они не одни, хозяйка. Двойняшки, их мать и еще несколько подобно одетых двуногих собрались в подвале какого-то здания на окраине города.

Ледяной ком сжался у меня в груди. Это явно было неспроста, но пока что кусочки пазла до конца не сложились.

Мои мрачные размышления прервал стук колес подъехавшей к усадьбе самоходки. Я выглянула в окно и увидела, как Виктор помогает выйти из экипажа пожилой, но очень элегантной даме в строгом темно-синем платье и с умными, пронзительными глазами. Рядом с ней, опираясь на трость, шел молодой человек, его лицо было бледным и испещрено такими же красными, мокнущими пятнами, как когда-то у Инны и Мило. Мадам Вандербильд. Мы заранее договорились о ее визите по переписке.

Я вышла встретить их.

— Миссис Вандербильд, добро пожаловать в Лунную Дачу, — произнесла я, приглашая гостей в гостиную.

— Мисс Мёрфи, благодарю за прием, — ответила женщина, ее взгляд стал мягче, когда она перевела его на молодого человека. — Это мой сын, Теодор. Его недуг точно такой же, как у той девушки, на пластинках. Я привезла его к вам, как к последней надежде.

Я кивнула и попросила Инну принести готовую мазь. Пока мадам Вандербильд осматривала обновленную гостиную, я объяснила Теодору, как пользоваться средством.

— Ее нужно наносить тонким слоем на пораженные участки утром и вечером, — говорила я, вручая ему баночку. — Первые дни может ощущаться легкое пощипывание — это работает салициловая кислота. Главное — регулярность. И избегайте расчесывания.

Теодор молча кивал, его пальцы сжимали трость так, что костяшки побелели. Вдруг он проговорил:

— Мама... может, я лучше подожду на улице? Здесь душно,— его голос был тихим и надтреснутым.

Мадам Вандербильд вздохнула, и в ее глазах мелькнула тень старой боли.

— Простите его, мисс Мёрфи. С тех пор как болезнь обострилась, он редко выходит из дома. Ему проще... в обличье зверя.

Мадам Вандербильд, видя мое недоумение, печально улыбнулась.

— Вы, наверное, не сталкивались с таким. Оборотничество — древнее искусство пробуждения животного начала. Оно передается в некоторых семьях, но пробуждается далеко не у всех. Но что поделать... — она потрепала сына по плечу. — В звериной форме ему легче. Боль притупляется.

Мадам Вандербильд, видя мой неподдельный, лишенный осуждения интерес, рассказала мне и о том, как можно отличить их от людей — по едва уловимой гибкости взгляда, по особой, звериной грации движений, даже в человеческом облике. И, что важнее, как отличить настоящего зверя от оборотня — по неестественной для животного осознанности в глазах, по странному интересу к человеческим разговорам и делам.

И тут в моем сознании, с громким, почти физически ощутимым щелчком, сложился пазл, который я до сих пор отказывалась собирать. Первый анонимный подарок — «Лунный селен», и промелькнувшая тогда в сумерках собачья тень. Гессенский дог, всегда находившийся неподалеку, его нечеловечески внимательный, понимающий взгляд, словно он следил за каждым моим словом. И то, как мой загадочный поклонник, судя по письмам, был осведомлен о мельчайших деталях жизни в поместье, о которых не мог знать посторонний. Все указывало на одно невероятное, но единственно возможное объяснение.

Я немедленно позвала к себе мистера Уайта, едва гости уехали, и поделилась с ним своими догадками. Кот выслушал меня, его зеленые глаза сузились, а усы задрожали от возмущения.

— Оборотень?