Обскур - Ирена Мадир

любопытство покалывает кожу. Как долго Куколка сможет просто сидеть? Пока сюда не заявится ещё кто-то? «Ты должен её убить», – напоминает внутренний голос. Но я игнорирую его. Убить человека недолго, можно сделать это чуть позже, а пока… Последняя игра?

Глупая отговорка, но наносить удар я не спешу. Мне правда интересно, что теперь будет делать Мия. А она вдруг поднимается, подаваясь вперёд. Тело реагирует быстрее, чем ум, и я отвожу руку в сторону, чтобы Куколка не насадилась на нож. Как легко было бы всё решить прямо тогда, позволив ей убить саму себя, не убирать лезвие, но…

Мне не нужны лишние свидетели, а тем более труп Хильде. Она хорошая женщина. Одна из немногих, кого я помню с детства. Она дружила с моей мамой, заглядывала иногда, пока отец был жив. С тех пор как Хильде снова поселилась в этом районе, её визиты участились. Она старалась присматривать за мной. Сначала это раздражало, а потом я привык и даже был рад видеть искреннее сочувствие на усталом лице Хильде. Мне не хочется разочаровывать её, а ещё не хочется терять Куколку…

Я стискиваю в руке свою косу. Каждый волосок в ней ещё помнит касания Мии. Вот уже пятнадцать зим я живу с силой Ворона, с полной уверенностью в собственном могуществе, но теперь снова превращаюсь в слабовольного придурка.

Обскур шевелится, змеем извиваясь внутри. Сквозь каждую пору на ней жаждет проступить тьма, которая выламывает мне кости и растягивает сухожилия, лишь бы обернуть меня в мантию перьев. Она дарит мне крылья, но и медленно убивает разум.

– Возьми себя в руки, идиот! – Рявканье выходит внушительным. По крайней мере, я иду вглубь дома…

Раз в год сюда наведывались «проверки». Социальные работники не собирались помогать, скорее пытались удостовериться, что Хоук Марн всё ещё жив. После заполнения бумаг и показного сочувствия они благополучно проваливали.

Кроме них в злополучный дом никто старался не ходить. Разве что Хильде, а с недавних пор ещё и Эйнар… Его улыбка сочилась ложью, на пальце у него сидело магическое кольцо, маскировавшее его запах. Он словно скрывался от чего-то или кого-то… И только оставаясь наедине с «отсталым Хоуком», Эйнар не притворялся.

Что он скрывал? Я не знал, но последнее время начал догадываться. Эти догадки усиливались с тех пор, как его «уборка» стала более тщательной. Он рыскал по дому, словно что-то искал. Спускался в подпол, оглядывал въевшиеся пятна старой крови и обрывки полицейских лент.

И моё преимущество в том, что я знаю, что с Эйнаром что-то не так. А вот он думает, что Хоук просто умственно отсталый паренёк и не более. И старый дом остаётся сценой, где мне приходится продолжать играть того, кем я когда-то по-настоящему был. Всё вокруг – декорации для того, чтобы каждый, кто заглянет сюда, поверил, что тут обитает больной человек, плохо приспособленный к жизни.

В дальней комнате, под завалами хлама, таится лестница на чердак – мой настоящий дом. Именно там я отдыхаю и провожу большую часть времени вот уже пятнадцать зим. Это и убежище, и спальня, и кабинет. Но главное – это единственное место, где можно быть собой.

При свете дня необходимо притворяться Хоуком, а в ночи, – Вороном. Другим Черепам проще. Им нужно скрывать лишь свой обскур, а мне приходится прятать и это, и даже собственную личность. Я никогда ни с кем не общался толком, будучи Хоуком. А Вороном я лишь играю с жертвами или разговариваю с собратьями. Иногда я навещаю другие города, где могу открыть лицо, чтобы получить разрядку, но меня всегда преследует тревога, что кто-то раскроет меня, узнает во мне Хоука и выйдет на Ворона. Так что я никогда нигде не задерживаюсь.

Кроме Кукольного дома.

Туда я возвращаюсь снова и снова, чтобы утолить жажду, унять мучительное одиночество. Однако игры зашли слишком далеко… Я привязался к Мии, хотя не должен был. Я захотел её себе полностью. Телом и душой.

Но я обязан убить её.

Обязан.

Так было всегда. Я знаю. Терять самых близких во имя высшей цели – это нормально, да?

***

Большая часть детства для меня – сплошной туман. В этом тумане иногда вспыхивают не воспоминания, но ощущения. Тёплые прикосновения, ласковый голос, чувство безопасности. Это моя мама. Я не успел познакомиться с ней должным образом, но знаю, что она была самой лучшей и замечательной.

Иначе и быть не могло. Ведь я родился больным. Патология головного мозга, неполное развитие психики и нарушение интеллекта. Проще говоря, умственная отсталость. И всё же мама оставалась рядом, помогала осваиваться в сложном мире. Не могу вспомнить даже намёка на угрозу от неё. Всегда терпеливая, всегда нежная.

И будучи взрослым, мне нравится вспоминать все те фрагменты, которые остались где-то в чертогах разума. Я додумываю их, закрываю глаза и воспроизвожу частично воспоминания, частично фантазии…

Мамину ладонь на моей щеке, запах молока и ванили в её тёмных волосах, шероховатость старого пледа, которым мы укрывались, и мелодию колыбельной, которую она напевала. Не помню слов, только мотив, который иногда насвистываю себе, чтобы расслабиться…

Она была всепоглощающим покоем, который я впитывал, прижимаясь к ней и слушая ритм её сердца, успокаивающий хаотичный мозг. Тогда мама оставалась переводчиком в мире, отказывавшемся говорить со мной на одном языке. Она расшифровывала шум улицы, гримасы людей и их жесты, делая всё понятнее для ребёнка, неспособного распознавать даже что-то простое…

В то время и отец вёл себя со мной лучше. Он криво улыбался и неловко проводил рукой по моим длинным волосам, за которыми тщательно ухаживала мама. Иногда он читал мне, хотя и вечно морщился, но терпел.

После похорон он начал пить. Много и долго. Горевал по жене, бедненький. Я же горевал по матери. Самое жуткое, что останься я больным, умер бы в первые пару зим, потому что больше некому было заботиться о ребёнке.

Отца часто не бывало дома, а когда он возвращался, от него воняло едким кислым потом и дешёвым алкоголем. Стеклянный пьяный взгляд тогда скользил по мне, как по пыли на мебели, которую надо бы стереть, но лень. Если я попадался на глаза чаще, а отцу нечем было опохмелиться, то он срывал злость на мне. Ещё один фактор, который отправил бы меня к прародителям раньше времени, не стань я