Обскур - Ирена Мадир

Но будучи ребёнком, я ещё жалел папу, верил, что он не нарочно, а просто страдает, как страдает и его сын… Что ж… Сам виноват, что придумал приятную сказочку, сам виноват, что захотел родительской любви и хоть какого-то тепла. Знаю, что виноват в этом. Мне нельзя любить, нельзя хотеть тепла, потому что я этого никогда не заслуживал и не заслужу. Но тогда…

Тогда мне было одиннадцать, и я думал, что маленький праздник для меня и папы что-то исправит… Я купил кексы в магазине, сам кое-как украсил их и вставил свечку. Хотел поздравить отца с днём рождения… Я сидел на кухне, потому что тогда боялся идти в зал, где чуть больше года назад убили маму. Папа пришёл поздно, но я всё равно дождался, зажёг свечку и вышел…

Я виноват.

Я сам полез к нему, лепеча нестройные поздравления, цепляясь пальцами за его заношенную и пропахшую сигаретным дымом одежду в попытке обнять.

Я виноват.

Отец оттолкнул меня. Не как человека, а как назойливую муху. Отмахнулся. Удар виском о косяк двери не был болезненным. Сначала возник лишь оглушительный звон внутри черепа, а потом тёплая липкая струйка поползла по виску и за ухо. Я упал… И почему-то запомнил, как подошва грязного сапога отца давит выпавший из рук кекс. Второй такой же валялся рядом и пах почти как мама – ванилью.

– Ты виноват! Сам полез! – рявкнул отец, пиная и второй кекс. Носок обуви впечатался мне в живот. – Ты тупой недоумок! Лучше бы убили тебя, а не её!

Да. Я виноват.

Наверное, отец бил меня и дальше. Не знаю. Первый удар явно был смертельным, потому что я отключился и сдох бы, если бы не обскур внутри меня. Он залечил всё, в том числе и синяки, но осталась тупая боль на месте ран… И всё же, отец в какой-то момент явно понял, что натворил. Видимо, он решил, что убил меня.

Когда я очнулся, мне было холодно, картофельный очисток прилип к щеке. Тошнотворный запах гниения заполнял лёгкие. Папаша явно испугался и вывез собственного ребёнка на окраину, где пряталась мусорная яма. И я лежал в отбросах, а моя подсохшая кровь смешалась с соком разлагающихся продуктов и грязью. Я был частью этого. Я был этим. Мусором.

Мной овладела такая злость, какую я не ощущал с момента передачи обскура. Мной двигала месть, жажда чужой крови и боли взамен собственной. До дома я добрался к рассвету. Отец храпел на диване в зале.

Лицо алкоголика, который считал, что убил сына, и очнувшись ото сна, увидел мальчика, вымазанного мусором и кровью, – стоило того. Как же его перекосило! Я не сдержал смех и хохотал до слёз, пока он не влепил мне пощёчину.

Хотелось ответить. Я мог бы, но не стал. Мне нужно было делать вид, что я Хоук, а не Ворон. Хотя в тот момент меня трясло от ненависти к наивному Хоуку, поверившего в любовь. И тогда же пришло понимание того, что нужно сделать – убить отца. Нельзя было делать это ребёнком, ведь тогда меня бы отправили в детский дом, а вылетать оттуда в ночь в обличие монстра не так легко. Риск обнаруженным высок. Пришлось терпеть выходки отца до совершеннолетия, а потом подстроить всё, как нелепую случайность, в которую всем будет легко поверить…

Правда, без него мне стало одиноко. Это странно, но я всё равно скучал по нему. Проклятая сентиментальность Хоука! Впрочем, ничего удивительного, если он вспоминал даже дядю…

Тот был маминым младшим братом. Когда я был маленьким, он часто гостил у нас. Играл с племянником и всегда был очень мил, но ещё тогда Хоук знал, что с ним что-то не так. А однажды дядя показал истинное лицо…

Это был вполне обычный вечер. Отец ушёл на работу, а я был, как и всегда, с мамой. Дядя приехал в гости, но вместо разговоров и веселья, он привёз с собой печаль, а потому просто сидел на крыльце и курил. Мама увела меня в дом и уложила спать, а потом начался кошмар.

Жёсткие пальцы дяди впились в пижаму. Он выволок меня за шкирку, а я отбрыкивался и вопил беззвучно, потому что внезапное ощущение опасности выбило воздух из лёгких. Щуплый мальчишка мало что мог сделать против массивного крепкого мужчины. Дядя притащил меня в зал и бросил рядом с мамой.

Она лежала неестественно прямо, распластавшись на полу. Шея выгнулась, а в широко распахнутых глазах застыли слёзы. Чёрные пульсирующие жгуты тьмы стягивали её тело, под ними были заметны разрезы на запястьях. Из ран сочилась кровь. Она медленно растекалась, образуя уродливое, липкое озеро, в котором будто тонула мама…

– Ролло, ты ведь не такой… – её голос был не громче шелеста листьев, хриплые выдохи, а не слова. Но они прорезали полотно тишины и вывели меня из оцепенения.

Я истерично заорал, дёргаясь в крепкой хватке дяди, вывернулся и начал колотить его по-детски мягкими кулачками. Каждый дар отдавался в моих костяшках тупой болью. Но Ролло даже не вздрогнул, лишь его глаза разгорались красным всё ярче. Моя ярость для него была не более чем комариным жужжанием: надоедливым, но безобидным.

Я тяжело задышал, устав махать конечностями, и с надеждой взглянул на маму. Словно она могла бы всё исправить, как обычно. Будто вот-вот она встанет, и всё закончится. Нет… Конечно, нет… Мой взгляд зацепился за неё.

В последние секунды, сквозь пелену агонии приближающейся гибели, мама смотрела на меня. На дне её зрачков было что-то… Невысказанное предостережение? Разочарование? Надежда? Любовь?..

Но я был виноват.

Я виноват, что не смог помочь.

Я виноват.

– Прости, – шепнул Ролло перед тем, как вонзить прямо в сердце мамы кинжал.

Её глаза потухли. Они стали пустыми, плоскими.

Мою душу будто разорвали на части. Я был ребёнком с задержкой в развитии. Я не должен был видеть смерть. Не должен был следить за тем, как умирает самый родной человек. Как его убивает другой близкий человек…

Нет, тот второй не был человеком.

Он был чудовищем из чащи Великого леса. Он был одним из Черепов.

Он был Вороном.

Меня уже никто не держал, и я пополз к маме, воя на одной ноте. Глаза