Обскур - Ирена Мадир

подпитываемая безумием обскура. У меня есть долг – уничтожить свидетельницу, устранить угрозу. Но нечто уже пробралось внутрь и расползлось по венам, словно неизвестная древняя болезнь. Оно стучит в висках, пульсирует за рёбрами и остаётся в голове выжженной фразой…

Куколка принадлежит Ворону.

Она пленница не стен подземелья, а глубин моего желания. Мия необходима, как воздух, как кровь, которая поддерживает обскур. А невозможность избавиться от навязчивой тяги к ней – настоящая пытка.

Я не хочу сидеть в этом старом доме, наполненном призраками прошлого и голосами древних Воронов. Не хочу летать, ловя потоки ветра и раскрывая огромные крылья, хотя полёты всегда были моей отдушиной. Вместо этого я жажду быть рядом с Куколкой, следить за каждым её движением, прижиматься к ней, ждать наказаний от неё и искать нежность. Моё пристрастие к Мии – острое чувство алчности к ней самой, к её теплу, её страхам, её удовольствиям, её жизни…

Я увяз как муха в паутине, сплетённой из противоречий. Мысль об убийстве соседствовала с желанием защитить, а безумное стремление заполучить Куколку – с неизведанным трепетом к Мии. Нужно остановить это. Остановить всё, пока не стало слишком поздно, пока фраза не стала работать и в другую сторону…

Ворон принадлежит Куколке.

Нет! Я обязан убить Мию.

Вонзить нож в её сердце.

Быстро и без лишних мук. Не самая худшая смерть…

Убей. Убей. Убей

Я распахиваю глаза и сажусь, ощущая знакомое давление. Кажется, что кость черепа вот-вот не выдержит и лопнет, а из трещин польётся обскур. В ушах зарождается не звон, а пронзительный грай ворон, призывающих к действию. Безумие отзывается в пульсе и чувствуется яснее, чем раньше.

Оно готово поглотить меня полностью. Оно требует смерти. И я послушно поднимаюсь. Пора сделать то, что необходимо…

Ведь что мне дороже миссия или какая-то Куколка?

Глава 20

КУКЛА

Ночь опускается глубокими тенями, и страх рисует во тьме углов чьи-то очертания… Слепой терпеть мрак было проще. Сейчас же взгляд бегает по комнате, прыгая то к двери, то к окну, за которым всё накрыто чернотой. Фонари не горят, а в небе едва проглядывается тусклый свет от одного из спутников Шарана, но слабые лучи путаются в пухлых тучах, не долетая до земли.

Я кутаюсь в одеяло и дрожу, хотя холода нет, есть страх. Кажется, вот-вот сюда ворвётся Ворон, чтобы вывести меня на чистую воду. Паника мешает даже задремать, то и дело проталкивая в сознание один и тот же вопрос…

Что, если я больше не проснусь?

Я жмурюсь, погружаясь во тьму, а затем распахиваю глаза. Хочу точно знать, видеть, когда Ворон явится. И вообще… нужно вести себя естественно.

Горькая ирония сдавливает горло: ещё вчера в этой комнате, на этой кровати, мой разум пьянил оргазм, а тело трепетало от наслаждения, а сейчас… Сейчас разум пьянит опасность, а тело трепещет лишь от ужаса. И всё же я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов и ложусь на спину, расфокусировав взгляд. Остаётся ждать своей участи и надеяться, что Ворон ничего не понял. Нужно притвориться куклой. Размякнуть, расслабиться, нарисовать картину безмятежности, пусть и фальшивую.

Краем глаза замечаю, как раскрывается дверь в мою спальню. Это происходит в гробовой тишине, и от этой почти неестественной беззвучности в ушах нарастает собственный звук – песня нервов, доведённых до предела. Мозг не верит в такое бесшумное вторжение и довершает всё жутковатым скрипом, существующим лишь в моём воображении.

Ворон не обозначается даже скупыми штрихами. Он плотная тень, нарисованная углём и растушёванная так, что невозможно заметить определённую форму. Чудовище из Леса – часть ночи, оно сливается с ней. Оно ходячая дыра в реальности, пятно абсолютного мрака, поглощающее любой случайный лучик света. Всё, что выдаёт его – глаза, похожие на два раскалённых угля.

Ворон словно делает это специально. Его движения тихие, но красные огоньки невозможно не заметить, если ты не слеп… И он явно знает, что я вижу, иначе зачем это представление? Страх отравляет меня, тело тяжелеет и парализованным грузом вминается в матрас. Знакомое оцепенение удерживает на месте.

Перед кроватью, у изножья, замирает размытая крупная тень, и алые глаза пялятся на меня, не моргая. Ворон просто стоит и смотрит. Время замедляется настолько, что словно перестаёт течь вовсе, оно напоминает тягучую липкую смолу.

Я считаю удары своего сердца: один, два… десять… сто. Каждая секунда – отдельная вечность пытки неопределённостью. Проходит ещё минута. Две. Пять.

За пять минут можно проститься с жизнью. За пять минут мозг успевает прокрутить все самые страшные сценарии. За пять минут терпение превращается в шипящую каплю воды на раскалённой сковородке.

Мне нужно пошевелиться. Лежать камнем ведь неестественно. Я наконец нахожу в себе силы изменить положение, делая вид, что всё ещё не зряча, что всё ещё не вижу его, и переворачиваюсь набок. Перелечь мне хочется не из-за удобства, а просто потому, что так существо, застывшее у моей постели, станет менее заметным. Однако я чую его присутствие, как маленький зверёк чует хищника у своей норы. На затылке поднимаются волоски, а кожа покрывается мурашками, которые не сходят.

Всё это длится и длится. Ворон издевается? Если он пришёл избавиться от меня, пусть избавляется! Ожидание раздирает изнутри и убивает не хуже стали.

На периферии зрения я замечаю движение. Ворон наконец отходит от своего места и оказывается за спиной. Спазм сжимает горло, и мне с трудом удаётся сглотнуть. Мои глаза раскрываются шире, дыхание замедляется.

Я чувствую касание на задней стороне шеи. Ворон проводит по ней и пальцами зарывается в волосы.

– Ты видишь меня. – Его шёпот – не вопрос, а утверждение.

– Нет, – кое-как мямлю я.

– Врёшь, – шипит Ворон.

Я ёжусь, когда он сжимает мою голову так, будто может раздавить её одной рукой. И он может…

Ворон наклоняется к моему уху и произносит едва слышно:

– Ври мне, Мия.

Трудно поверить в то, что уловил слух. Слова проносятся по телу, как