Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы - Виолетта Вейл

Он закрыл глаза.

Будто мой ответ оказался тяжелее, чем если бы я сказала “нет”.

— Прости.

Я устало усмехнулась.

— Опять?

— За то, что этих “иногда” было так мало.

Я ничего не ответила.

Потому что в горле стоял слишком плотный ком.

Огонь треснул.

За дверью прошел кто-то из людей Кайра.

Жизнь снова напомнила, что мы не вдвоем в мире, а всего лишь в маленькой передышке посреди зимы.

Рейнар поднялся первым.

— Тебе нужно поспать хотя бы час.

— А вам?

— Потом.

Я посмотрела на него.

И вдруг поняла: он и правда не спал. Не просто выглядел усталым. Нет. Весь как будто держался только на воле — ровно так же, как я.

— Это глупо, — сказала я.

— Что?

— Что мы оба сейчас говорим друг другу правильные вещи и все равно не умеем сделать это легким.

Он смотрел очень спокойно.

— Легко уже не будет.

— Знаю.

— Но, может быть, честно — уже получится.

Я молчала.

Потому что это было слишком близко к надежде.

А надежда — самая дорогая роскошь из всех, что я пока не готова была себе позволить.

Он подошел к двери.

Остановился.

И, не оборачиваясь, сказал:

— Если ты однажды все-таки дашь мне шанс, я не возьму его как подарок. Я буду его заслуживать.

После этого вышел.

Я осталась у огня одна.

И впервые за очень долгое время почувствовала не просто усталость.

Еще и страшную, тихую возможность того, что, может быть, самое темное между нами уже сказано.

А значит, дальше останется не память, а выбор.

И именно это пугало сильнее всего.

Глава 22. Последний удар рода

Самая темная ночь всегда кончается одинаково.

Не чудом.

Не светом.

Сначала просто становится видно, что ты еще жив.

Утром после той ночи лечебница проснулась тихо. Не спокойно — до покоя было далеко. Но уже без того хрипа на самом краю, без безумного бега между койками и без ледяного страха, что кто-то не дотянет до рассвета. Девочка из верхнего хутора спала ровнее. Женщина Яра наконец смогла выпить целую кружку отвара, не задыхаясь. Старик в правом крыле ворчал, а значит, возвращался к жизни. Даже Дарек, злой как цепной пес, потребовал еды нормальнее, чем “эта жидкая помойка”.

Это было почти счастье.

Северное.

Сдержанное.

На один выдох.

И, как всякое хрупкое счастье, оно продлилось недолго.

Уже к полудню на двор въехали сани с родовым знаком Арденов.

Не окружная комиссия.

Не чиновник.

Хуже.

Женщина.

Я поняла это еще до того, как увидела лицо.

По тому, как напряглась Тисса.

Как застыл у ворот человек Рейнара.

Как Марта, выглянув из-за двери, мгновенно исчезла обратно в коридор, будто почувствовала чужой холод раньше нас.

Сани остановились у крыльца.

Дверца открылась.

Леди Мирена Арден сошла на снег с той самой безупречной плавностью, с какой сходят со ступеней женщины, всю жизнь прожившие в уверенности, что пространство должно уступать им дорогу. Темный меховой плащ, тонкие перчатки, лицо без единой лишней эмоции, кроме хорошо отмеренной заботы.

Именно это бесило сильнее всего.

Не откровенная злоба.

Не скандал.

Забота.

Всегда эта ее аккуратная, отравленная забота.

Я вышла на крыльцо сама.

Не дала никому встретить ее вместо меня.

— Леди Мирена.

Она подняла глаза.

На секунду во взгляде мелькнуло нечто, похожее на удовлетворение: мол, наконец-то. Но тут же исчезло.

— Элина, — произнесла она мягко. — Как я рада видеть тебя в добром здравии.

— Неужели?

— Разумеется. В последнее время я только и слышу тревожные слухи о твоем здоровье, о странном напряжении в доме и о… не вполне обычной обстановке вокруг лечебницы.

Я спустилась на одну ступень ниже.

Чтобы не смотреть на нее сверху.

И не снизу.

Вровень.

— Если вы приехали за сплетнями, вам лучше было остаться в столице. Здесь слишком много настоящей работы и слишком мало свободного времени на красивые намеки.

Она чуть улыбнулась.

Вот этим тонким, ледяным движением губ.

— Я приехала не за сплетнями. Я приехала за тобой.

Из дверей за моей спиной уже вышла Тисса. Встала чуть левее, как стена из старого дерева — неровная, тяжелая, надежная. По двору, незаметно для чужого глаза, начал собираться дом. Кто-то таскал воду чуть медленнее. Кто-то задержался у крыльца. Кто-то выглянул из окна.

Лечебница слушала.

— Боюсь, вы проделали лишний путь, — сказала я.

— Правда? — Мирена склонила голову. — Мне сказали, ты здесь одна, на пределе сил, в опасной обстановке, среди больных, мужчин, хозяйственных тяжб и совершенно неподходящей для тебя грубой жизни. Разве не естественно, что семья хочет вернуть тебя туда, где тебе и положено быть?

Я не ответила сразу.

Потому что в этой фразе было все.

Старое.

Привычное.

Тщательно отполированное унижение.

Тебе и положено быть.

Не здесь.

Не собой.

Только в том месте, которое тебе определили другие.

— А где именно мне положено быть? — спросила я.

Мирена раскрыла ладонь.

Как будто предлагала не спор, а разумность.

— Не в доме, где на тебе держатся больные, кладовые, поставщики, крыша и полдюжины мужчин сразу. Ты всегда была женщиной