Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы - Виолетта Вейл

может повернуть лицом туда, куда хочет сама.

— Ты пожалеешь, — сказала она.

— Возможно.

— И она тоже.

Тут вмешалась Тисса.

Грубо.

Как умеют только северные женщины, которым давно плевать на родовые игры.

— Она здесь хотя бы живет, а не дохнет красиво в углу.

Я едва не повернулась к ней с ужасом.

Но было уже поздно.

Слова вылетели.

И попали точно туда, куда надо.

Мирена побледнела теперь уже открыто.

Окинула всех нас взглядом — меня, Рейнара, Тиссу, дом, окна, людей — и, наконец, поняла главное:

она проиграла не бумагу.

Не спор.

Она проиграла площадку.

Здесь, в снегу, ее красивые столичные смыслы больше не держались.

— Что ж, — сказала она очень ровно. — Тогда я не смею мешать вашему… новому порядку.

Она развернулась и пошла к саням.

Гордо.

Прямо.

Как человек, который скорее переломится, чем позволит себе выглядеть сломленным.

Но я уже видела достаточно.

Она уезжала побежденной.

Сани тронулись.

След полозьев быстро заволокло снегом.

Тишина на дворе держалась еще несколько секунд, а потом дом выдохнул.

Шумом.

Шепотом.

Движением.

Жизнью.

Кто-то побежал за водой.

Кто-то — в кухню.

Марта вытащила голову из двери и выдохнула так шумно, что Веда тут же велела ей не стоять столбом.

Все вернулось на место.

Почти.

Кроме меня.

Я стояла на крыльце и никак не могла вдохнуть до конца.

Не от страха.

От того, что внутри было слишком много всего сразу.

Поздняя защита.

Публичный выбор.

Конец старой власти.

И тишина после слов “я выбираю сторону моей жены”, которая все еще звенела под кожей.

Рейнар повернулся ко мне.

— Элина…

Я подняла руку.

Не сейчас.

Не здесь.

Он понял.

Конечно.

И только кивнул.

Потом тихо сказал:

— Иди внутрь. Ты замерзла.

Вот это и сломало меня почти окончательно.

Не громкие слова.

Не семейный разрыв.

А эта простая, нормальная, живая фраза после всего.

Именно из таких вещей и состоит то, чего мне когда-то не хватало до боли.

Я развернулась и вошла в дом.

Тисса догнала меня уже в коридоре.

— Ну?

Я остановилась.

— Опять “ну”?

— А что? Мне плясать нельзя, спина не та.

Я смотрела на нее долго.

Потом все-таки выдохнула:

— Он выбрал.

Она кивнула.

Совсем не удивленно.

— Я слышала.

— Нет. — Я покачала головой. — Ты не понимаешь.

Тисса прищурилась.

— Понимаю. Просто ты пока еще не решилась понять сама.

С этими словами она ушла дальше по коридору.

А я осталась у стены, прикрыв глаза.

Потому что она, как всегда, попала точно.

Да.

Он выбрал.

Открыто.

Поздно.

По-настоящему.

И теперь самым страшным было не то, что я все это услышала.

Самым страшным было то, что какая-то часть меня все-таки отозвалась на этот выбор живее, чем я хотела признать.

Глава 23. Дом, который она построила

После отъезда Мирены лечебница еще долго жила так, будто в стены впитался отзвук ее голоса.

Не страх.

Не тревога даже.

Скорее то странное, тяжелое облегчение, которое приходит после бури: крыша устояла, окна целы, люди живы — и только тогда начинает доходить, насколько близко все было.

Я весь день не позволяла себе думать об этом.

Думать — значит останавливаться.

А останавливаться было нельзя.

С утра мы с Освином добили последние сводки по поставкам. Кайр вернулся с вестью по исчезнувшему управляющему: человека нашли не живым, но и не пропавшим бесследно — он скрывался у дальней родни, явно получая деньги через подставные руки. Брен закончил укрепление навеса. Дареку разрешили наконец пройтись до окна. Девочка из верхнего хутора впервые попросила есть.

Дом требовал внимания каждую минуту.

И, наверное, именно за это я была ему благодарна сильнее всего.

Он не давал мне утонуть в собственных чувствах.

Только к вечеру, когда больные немного стихли, а снег за окнами лег особенно тихо, я вышла во двор одна.

Без надобности.

Без списка.

Без чужого зова.

Просто потому, что вдруг поняла: если сейчас не выйду и не вдохну этот ледяной воздух полной грудью, то так и останусь внутри дня, который уже стал слишком тесным.

Двор был моим.

Я впервые ощутила это не как красивую мысль и не как формальное право по бумаге. Настояще.

Навес.

Тропа к кухне.

Следы саней.

Темная крыша правого крыла, которую мы удержали.

Сарай, что предстояло переделать под сухие запасы.

Свет в окнах.

Пар от конюшни.

Даже этот скрип снега под сапогами — все было уже не ссылкой, не чужим краем, не наказанием.

Домом.

Я остановилась посреди двора и вдруг очень ясно вспомнила день, когда приехала сюда впервые.

Черные стены на фоне метели.

Холодный порог.

Тиссу с ее резким “если работать — проходите”.

Свой страх.

Свою боль.

Свое пустое место внутри, которое еще отзывалось на каждое молчание Рейнара и на каждое слово его родни.

Как мало, оказывается, нужно,