Злодейка желает искупления - Татьяна Антоник

увидел в её глазах не робость служанки, а глубину и спокойствие старого мудреца. Это сочетание — кукольная хрупкость и пронзительный, знающий взгляд, свело его с ума в тот же миг.

Он уже строил планы. Готовился пойти против воли отца, этого старого, чёрствого скряги, который видел во нём лишь неудачное продолжение своего рода. Он готов был на всё, чтобы сделать Лю Цяо своей наложницей.

Представлял, как она будет наливать ему чай в покоях, как её тихий, степенный голос будет звучать для него одного. Он был готов бороться с целым миром ради одного её взгляда.

А она… она оказалась миражом. Лисицей, прикинувшейся человеком, чтобы погубить наш дом.

Шэнь Улан.

Мерзкая интриганка, ведьма, демоница в облике земной женщины!

Всё было ложью. Вся её скромность, её помощь, её опущенный взор — всё было маской, под которой скрывалось лицо отъявленной, коварной змеи.

Это она своими дьявольскими проделками ввергла их род в хаос. Это из-за нее была опозорена Ван Чаосин, его мать. Это из-за неё Шэнь Куон испустил дух.

Шэнь Мэнцзы не скорбел по отцу. Тот никогда не был для него отцом в истинном смысле этого слова. Шэнь Куон был надсмотрщиком, холодной тенью, вечно упрекавшей наследника в недостатке рвения, в слабости духа. Его смерть — лишь досадная формальность, печать на документе, подтверждающая моё падение. Но именно тот факт, что его погубила она, вот что заставляло его кровь кипеть.

Она разрушила всё. Превратила в прах всё немногое, что у него было. Забрала его статус, его положение, его жизнь.

И что же сейчас? Теперь он никто. Простой человек, один из многих. Он, Шэнь Мэнцзы, наследник знатного рода, вынужден влачить жалкое существование среди черни.

Шэнь Улан приходила к нему и посмела строить из себя благодетельницу! Раздавала милостыни и читала наставления, будто святая. Называла его братом и клялась в родственной любви. Да она сама забыла, кто она такая! Забыла, что сама ночевала в вонючем хлеву, в забытой небесами деревне, бок о бок с овцами и свиньями!

Её кожа пропиталась запахом навоза, а руки огрубели от грязной работы. Она — порождение грязи и нищеты, и как она смеет теперь поднимать на него свой лицемерный, полный ложной добродетели взгляд?

Каждая её улыбка, каждое сказанное ею слово, каждый вздох — всё это притворство, рассчитанное на то, чтобы обмануть глупцов.

Она запятнала честь своего же имени, превратила его в ругательство, унизила и унизилась.

И теперь он должен жить с этим. Должен видеть, как она разгуливает на свободе, пожиная плоды своего коварства, в то время как его жизнь лежит в руинах.

Нет, этого не переживёт. Не стерпит.

А Шэнь Улан заплатит за всё.

За Лю Цяо, которой никогда и не существовало. За отца, которого Мэнцзы не любил, но который был частью его мира. За матушку, чьи слезы он никогда не забудет. И за его потерянное будущее. Она будет молить о пощаде, но он не простит. Сделает так, чтобы она вспомнила и хлев, и грязь, из которой выползла.

Он вернёт её туда. И на этот раз — навсегда.

Мэнцзы сидел на открытой террасе, бесцельно наблюдая, как ветер играет опавшими лепестками вишни. В его душе кипела ярость, бессильная и от того еще более едкая.

И тут он увидел их. Из главных покоев, которые теперь занимала Хэ Лисин, вышли двое: закадычный друг Шэнь Улан — Чен Юфей, а следом за ним девушка.

Она почтительно склонила голову, провожая его. И на мгновение его сердце ёкнуло от старой, обманчивой надежды.

Лю Цяо.

Но нет. Это была не она. Вернее, не та иллюзия, что пленила его однажды. Это была настоящая Лю Цяо. Та самая служанка, притворявшаяся госпожой.

Её походка была менее грациозной, осанка не столь безупречной, а взгляд, опущенный долу, выражал лишь подобострастие, а не ту загадочную мудрость, что сводила с ума.

Как же он мог быть так слеп? Как не разглядел подмены? Та, другая, играла роль так искусно, что затмила собой любой оригинал.

— Лю Цяо, — окликнул он её, когда ворота за Чен Юфеем затворились, заставляя свой голос звучать мягко и приветливо.

Она вздрогнула, обернулась, и на её милом, но совершенно заурядном личике отразилась робость и удивление.

Подошла, сделав несколько почтительных шажков.

— Господин Шэнь… — она почтительно поклонилась.

По велению императора они с этой служанкой стали равны в статусах, но лицемерка Шэнь Улан словно продолжала над ним издеваться. Она собрала всю прислугу и отдала приказ, чтобы к господину Шэнь относились со старыми почестями.

Ха, она думала, что его тронет этот жест. Но нет, он был очередной насмешкой.

— Хватит церемоний, — он махнул рукой, указывая на место рядом с собой на лавке. — Присядь. Скоро зацветет османтус, я любусь его цветением , но совсем один. Составишь мне компанию?

Она колебалась, оглядываясь по сторонам. Конечно, она думала, не почудился ли ей намёк, ведь османтус всегда был символом любви, все об этом знали. Но всё же служанка послушно присела на край скамьи, готовая в любой момент вскочить.

— Я видел, ты вышла, провожая Чен Юфея? Он и госпожа не утомили тебя? — Шэнь Мэнцзы позволил себе лёгкую, дружескую усмешку, наблюдая за ней краем глаза.

— О нет, они оба очень добры ко мне, — поспешно ответила Лю Цяо и судорожно вздрохнула.

— Это радует. После всего, что случилось… важно, чтобы с тобой хорошо обращались. — Он сделал паузу, дав словам просочиться в её мысли. — Ты ведь прошла через настоящие испытания. Не каждой девушке суждено пережить такое.

Она потупила взгляд, и её пальцы бесцельно затеребили край рукава.

— Это правда, господин. Было очень страшно.

— Страшно? — он наклонился к ней чуть ближе, понизив голос до доверительного шёпота. — Это слабо сказано. Твоя жизнь, милая Лю Цяо, висела на волоске. И виной тому ваша с Шэнь Улан гордость и поспешность. Госпожа Шэнь Улан повела себя очень рискованно.

Лю Цяо подняла на него широко раскрытые глаза. В них читался испуг и непонимание.

— Госпожа Шэнь? Но она…

— Она играла в опасные игры, — мягко, но настойчиво перебил он её. — Она рисковала всем: своим титулом, своей репутацией. Но всё это вещи, которые можно вернуть. А чем рисковала ты?

Опальный Шэнь посмотрел девушке прямо в глаза, не мигая. Она сжалась и её взгляд заметался, лишь после этого он продолжил:

— Своей