Ни толку, ни проку, не в лад, невпопад... - Тамара Шатохина

- Она или я – не знаю, но он странно смотрел тогда – будто убить хотел.

- Убить… Он не смеет приблизиться к вам без разрешения и говорил с вами тогда, насколько я помню, достаточно уважительно. Но я присмотрюсь к нему, Джейн, обещаю вам.

И тут перед глазами встало недавнее зрелище - отрубленные пальцы.

- Не стоит, - зевнула я, - я тогда боялась всего на свете. Слишком устала, слишком боялась… особенно вас.

- А ныне? – усмехнулся он, притягивая меня ближе к себе.

- И ныне, - сказала я правду.

Мы замолчали.

Только я закрыла глаза и лес, казалось, поплыл, тихо шумя вершинами на ветру. Так бывает, когда долго двигаешься перед этим – то ли мозг, то ли зрение потом будто отрабатывают обратное движение. А ровный шум этот… он добавлял состояния отдыха и расслабления, потому что успокаивал. Ветер – земное, естественное… Такой себе хор тонких, прохладных листьев, когда мелодия своим размахом просто не вмещается в твое представление о ритме и рифме. На ноты бы, эх - на ноты это все…

Ночью разбудил какой-то скрип. Я напряглась, не открывая вначале глаз и прислушиваясь… Опять шум листьев – верховой, усиливающийся до мягких хлопаний, а потом будто удаляющийся. Еще порыв... и опять этот скрип и уханье. Рука Ризли на моем боку чуть сжала его и опять расслабилась. Я еще немного полежала, таращась в темноту и бесполезно – хоть глаз выколи. Потом поняла, что скрипит под ветром дерево, а ухает незнакомая птица и опять уснула – до утра.

Глава 20

Рядом с Томасом Ризли я испытывала непроходящий стресс. С первого его появления в том лесу и до самого последнего… я или кипела внутри, или умирала. Это не былотем самымнебезразличием – ни хрена! Беспокоилась, боялась, металась - что угодно… и ничего хорошего. Да просто принять то, что со мной случилось, смог бы не каждый, а уж то, что потом сыпалось… и всегда в присутствии «мужа». Две недели трудотерапии, пока его не было и более-менее спокойная жизнь рядом с нормальными людьми – Аннет и Саймоном, дали психике передышку. В таком режиме я тянула бы, наверное, и тянула. Но потом явился он… и началось опять.

Рядом с ним даже в состоянии будто бы покоя и понимания, что нахожусь под его защитой, вся в его заботе и безопасности, я становилась будто слегка неадекватной. К примеру, я совсем не помнила других людей тогда – в дороге, кроме мужа и Адера Бигли. Может еще того мужчину, что наливай бульон в пироги - Исси. Но и там больше запомнились пироги. Я вроде и знала, что рядом есть люди, но не говорила с ними, смотрела сквозь и не помнила ни выражения их лиц, ни что они делали и говорили.

Больше того – я не воспринимала и Адера Бигли. Понятно, что он был способом отвлечься от проклятой дороги. Я больше собой и своими переживаниями была занята и, конечно же, говорила с ним и даже увлеченно – действительно хотелось поделиться полезным. Но не помнила ни выражения его лица, ни оттенков речи. Неадекват какой-то… и так все трое суток пути.

Портсмут в это время еще не был городом. Это было что-то наподобие разрытого муравейника, который находился на острове и из которого торчали две каменных башни – квадратная и круглая, которые продолжались стенами. По обе стороны от острова простирались огромные гавани, прямо – открывалось море. С высоты холма, на котором мы остановились, удобно было рассмотреть форт, как его назвал Ризли. И он вписывался в это понятие – три стены образовали прямоугольник, четвертая выходила в сторону моря и формы не имела. Может быть – пока. Внутри угадывались еще какие-то сооружения правильной формы и похоже – небольшая церковь. Понятно было, что почти везде полным ходом идет строительство. И кораблей в том числе – вполне узнаваемый уже корабельный корпус высился в небольшом отдалении от моря, на суше.

- Сухой док - самый первый, насколько это известно, - объяснил мне Ризли.

С соседнего холма стекал бурный, полноводный ручей – двумя каскадами. И в двух местах там крутились мельничные колеса. Я раньше видела действующую водяную мельницу, так что сразу их узнала.

В гаванях, на разном расстоянии от берега, стояли на воде различного вида посудины – корабли с высокими мачтами и подвязанными на них парусами и широкие неуклюжие каракатицы. Между ними ходили туда-сюда лодки большие и поменьше. Много было людей – в доке, в порту и на улочках между глинобитными домами в два и даже три этажа, и они сновали, как муравьи. Что делало не город – пока слишком много чести, но поселение точно похожим на развороченный муравейник.

- Корабли флота Его Величества, рыбаки и торговцы, - неторопливо объяснял муж, - предпочтение в торговле отдается шерсти, зерну, воску и железу, однако крупнейшей торговлей порта до недавнего времени являлось вино из Байонны и Бордо.

- Торговля с Францией…

- Вы можете сейчас видеть ее берега, миледи. Немного мешает жаркая дымка и все же… - указал он на море и действительно – вдалеке темной полосой или скорее – неясным маревом угадывался французский берег.

- Перед нами Северное море, правее – пролив Дувра, там Франция еще ближе, а за ним – уже океан.

- Вы знаете это место, бывали уже здесь, – поняла я.

- Нет. Ныне я здесь впервые, как и вы. Во Францию ранее отплывал с Дувра. Но как вам такой пейзаж? – с удовольствием смотрел он на синюю глядь, прищурившись и улыбаясь морю.

- Море всегда красиво – даже в бурю, - согласилась я, - а вот Портсмут не то, чтобы впечатляет.

- Два века назад его почти полностью опустошила чума, а потом четырежды уничтожали, разграбляя, французы, - попенял мне мужчина.

Я промолчала, пристраивая в руках вожжи. Англичане всегда были зациклены на своей правоте.

- Так ничего и не скажете? – почему-то удивился он. Привык уже, что я всегда имею свое мнение?

- У каждой войны есть причина – это или жажда наживы, или месть. Судя по масштабам и общему впечатлению даже сейчас – в период расцвета, как я понимаю… взять здесь особо нечего. Значит – месть.

- Портсмут использовался, как база для нападения на Францию