Железная леди для Священной империи - Dimash Suleimen

свитка: один — серо-бурого оттенка, другой — нежного, водянисто-красного цвета. — Извольте взглянуть! Этот бурый холст — грубый, прочный, для верхней рабочей одежи лучше не сыщешь: и сносу ему не будет, и грязь болотная не видна. — А вот это нежное сукно — настоящая тонкая бязь, её везут прямиком из столичного округа! Поглядите, какая нить тонкая, как ласково к руке ложится. Ежели вашей юной барышне на праздничное платье пустить — первой красавицей на селе станет!

Ганс пощупал бурый холст: на ощупь он был точь-в-точь как его собственный кафтан, и крестьянин понял, что здешнее «простое сукно» — это та же самая ткань, которую ткали у них в деревне. Зато когда он провел ладонью по водянисто-красной бязи, сердце его дрогнуло: ткань была мягкой, гладкой, словно пух, и приятно холодила пальцы. Он невольно спросил: — И почем же будет это тонкое полотно?

— За один локоть просим двадцать два медных гроша, а за целый рулон отдадим за две серебряные монеты.

Цена кусалась — тонкая ткань стоила больше чем вдвое против обычной. Ганс знал, что бабы в усадьбе отдавали свои домашние свитки перекупщикам всего по одной серебряной за штуку. Он перевел взгляд на темный рулон: — А за простой холст что просите? Лавочник: — Простой холст — по пятнадцать грошей за локоть, а за весь свиток возьмем одну серебряную монету да две сотни меди.

В одном рулоне было ровно сто локтей ткани, и брать целиком, спору нет, выходило выгоднее. Однако Ганс-Старший прикинул в уме: здешний простой холст обходился на целых две сотни грошей дороже, чем тот, что ткали деревенские бабы у домашнего очага.

Заметив, что покупатель колеблется, круглолицый паренек сноровисто развернул бурый рулон на добрых пять-шесть локтей, пустив ткань красивой волной по прилавку: — Вы только поглядите, почтенный хозяин, какая краска! Наш красильщик дела своего мастер, цвет глубокий, прочный. В отличие от домашней деревенской варки, наша одежа после первой же стирки не полиняет и серыми пятнами не пойдет.

Услышав про прочную краску, Ганс-Старший дрогнул. К тому же в кармане у него звенело свежее богатство, а потому он решительно кивнул: бурый рулон он забирает.

Видя, что сделка совершена, лавочник сделался еще ласковее: — Почтенный хозяин, неужто не порадуете куском цветной бязи вашу маленькую барышню?

Ганс-Старший опустил глаза и посмотрел на Ильзу, которая к этому времени уже выбралась из своей корзины, уцепилась ручонками за край высокого прилавка и, привстав на цыпочки, со всевозможным прилежанием вытягивала шею, заглядывая внутрь лавки. Взгляд отца потеплел: его дочка за все свои шесть лет еще ни разу не носила яркой, цветной одежды. Была не была, сегодня он купит целый свиток! — Ладно, — обернулся Ганс к парню за стойкой. — Давай и рулон этой твоей тонкой бязи, гулять так гулять.

Лавочник аж расплылся в широкой улыбке. Обычно деревенские мужики, коли и забредали за тонким сукном, брали от силы локоть-другой — девке на ленты да на воротник. Кто бы мог подумать, что этот простой с виду крестьянин с коромыслом заберет целый свиток разом! Не зря старый мастер в лавке говаривал:«По одежке гостя не суди, встречай каждого с поклоном — и кошель твой никогда не опустеет».

Впрочем, лавочник ошибся в своих мыслях. Ганс-Старший впервые в жизни покупал ткань на городском рынке: хоть он и слышал слова парня про продажу в розницу по локтям, в его упрямой крестьянской голове просто не было такой мерки — коли брать вещь в дом, так брать целым рулоном!

Пока взрослые считали деньги, Ильза, вдоволь наглядевшись на полки, наконец выбрала то, что было нужно ей самой. — Батюшка! — девчушка изо всех сил дернула отца за край кафтана, указывая пальчиком на дальний угол. — Купи мне еще вон того сукна, темно-синего! Я хочу, чтоб матушка сделала мне из него настоящий полог для кровати!

Как только Ильза упомянула полог, Ганс-Старший тут же вспомнил: в их доме лишь одна старая, изъеденная временем москитная сетка. — Ладно, — тут же отозвался он, обращаясь к лавочнику: — Потрудись отмерить нам еще и этого синего холста.

Лавочник, видя, что гость разошелся не на шутку, сделался еще услужливее: — Почтенный хозяин, коли на полог берете, лучше возьмите вот эту «летнюю» ткань. Она куда легче и дышит лучше, в жару под ней не задохнетесь. — А ту тонкую бязь, что барышня присмотрела, лучше пустить на верхнюю одежду да на постельное белье, в самый раз будет.

После слов лавочника Ганс вспомнил, что в доме у них всего одна постель на всех. — Хорошо, и того, и другого бери! — решительно кивнул он. — И в придачу — две ватных перины. — Будет сделано! — лавочник сноровисто закидывал товары в узлы и щебетал: — У вас глаз — алмаз, господин! — Из этой красной бязи выйдет дивное одеяло, а синяя — на подкладку пойдет, красота неописуемая! — А из остатков «летней» ткани на полог еще и на два полных кафтана останется — и вам, и вашей юной барышне на обновки хватит.

Ильза, услышав, что отец с ней будут при обновках, а матушка Марта — нет, тут же дернула отца за рукав: — Батюшка, матушке тоже купи красивую ткань на платье! Лавочник тут же подхватил: — Дочка-то у вас какая почтительная!

Эта похвала Илье была для Ганса слаще меда — куда приятнее, чем когда хвалили его самого. Он одобрительно похлопал дочку по плечу: — И то верно, дочка у меня самая заботливая. Выбирай сама, какую ткань для матушки взять. Ильза, долго не думая, выбрала для Марты рулон темно-красной, благородной бязи.

Когда пришло время платить, счет вышел немалый: простой холст — тысяча двести грошей, три рулона бязи — шесть тысяч, «летняя» ткань — восемьсот пятьдесят, да два тюка ваты — еще пятьсот. Всего вышло восемь тысяч пятьсот пятьдесят грошей, что составляло почти девять серебряных монет! Ганс-Старший, вздыхая о том, как дорого обходится жизнь в городе, достал из корзины два тяжелых серебряных слитка.

Видя, как простой крестьянин легко расплачивается серебром, лавочник внутри себя лишь диву давался: недаром хозяин наказывал в этом сезоне обходиться с деревенскими не хуже, чем с городскими господами. Видать, слухи верны — те, что торгуют барбарисом, озолотились по-настоящему.

Забрав сдачу в одну связку да четыреста пятьдесят грошей, Ганс-Старший наконец успокоился, серебро в его кармане было настоящим. Поскольку вещей набралось видимо-невидимо, Ганс оставил узлы на хранение в лавке, решив сперва нанят упряжку.

По соседству с извозчиками располагалась мебельная лавка.