Железная леди для Священной империи - Dimash Suleimen

Но теперь Ганс-Старший твердо решил, что торговля крабовым паштетом, это их главная семейная золотая жила. Сам он с утра до вечера пропадал на полях, улучая минутку лишь для того, чтобы наловить в канавах новую партию членистоногих, а Марта до заката разрывалась между кухонным очагом и сбором лесного барбариса. А потому Ильзе волей-неволей пришлось примерить на себя роль безжалостно эксплуатируемого ребенка-работника и с утра до вечера ковыряться в панцирях.

Будь Ильза обычной капризной шестилетней девчонкой, она бы ни за что не поддалась на такую кабалу. Но в этот раз в её маленькой голове крепко засела мысль о звонкой монете и скором переезде в город, а потому она лишь крепче стиснула зубы, зажала нос от болотного запаха и прилежно взялась за дело.

Ильза и прежде не робела перед трудностями, а уж когда дело коснулось заветной цели, её сноровка росла буквально не по дням, а по часам. Ножницы в её маленьких ручках порхали со свистом и всего за два дня она дочиста разделала огромную, доверху набитую корзину.

Вечером Марта перетопила всё добытое дочерью мясо с икрой и на выходе у них получилось добрых тридцать фунтов великолепного золотистого паштета. Снедь бережно разлили по пятифунтовым глиняным кувшинам — тем самым, что остались у них после праздничного пира, когда гости осушили всё хмельное. Вышло ровно шесть полных кувшинов.

Едва последняя затычка встала на место, Ганс-Старший объявил: завтра с первыми лучами солнца он держит путь в город.

Ночь пролетела незаметно.

Ранним утром Ильза услышала, как в главной зале приглушенно переговариваются отец с матерью и в один миг скатилась со своей кирпичной лежанки. — Батюшка! — девчушка со всех ног выбежала в залу и крепко обхватила Ганса-Старшего за ногу. — Я с тобой пойду!

Ганс, уже стоявший у порога с коромыслом на плечах, от неожиданности замер. Сколько лет они жили, а дочка еще ни разу не просилась с ним в город. Прежде чем отец успел открыть рот, Марта поспешно подбежала и оттащила девочку за плечи: — Ильза, милая, ну не упрямься. Батюшка ведь в город по важному делу идет, не до игрушек ему.

Ильза больше всего на свете не любила, когда матушка принималась сюсюкать и держать её за неразумное дитя, а потому звонко и твердо возразила: — У батюшки в городе важное дело! И у меня в городе тоже важное дело!

Ганс-Старший не выдержал и громко, весело расхохотался. Больше всего на свете он любил в дочке эту черту, когда она говорила разумно, с толком и с расстановкой. Сам он рос сиротой при живом отце, с пяти лет безропотно снося понукания мачехи, шагу не смел ступить без спросу и втайне безумно завидовал тем соседским ребятишкам, которых родители баловали да ласкали. Оттого теперь, став отцом, Ганс был готов простить своей любимице любое упрямство. — Ладно! — весело притопнул он ногой. — Быть по-твоему. Берет тебя батюшка с собой, пойдем дела вершить!

— Да как же так, хозяин? — всплеснула руками Марта, пытаясь вразумить мужа. — Мала она еще, до города добрых 15 км. У нее же ножки подкосятся, не дойдет малютка! — Не кручинься, жена, всё устроим! — добродушно ухмыльнулся Ганс-Старший.

Он сходил на задний двор, притащил еще одну просторную плетеную корзину для припасов и поставил её на землю. Подхватив Ильзу под мышки, он бережно усадил девочку прямо внутрь, затем привычно подсел под дубовое коромысло, качнул плечами, отрывая обе корзины от земли и весело подмигнул: — Ну, дочка, держись крепче! Повез тебя отец в город, по важным делам!

Впервые в жизни оказавшись в роли живой поклажи, Ильза с живейшим любопытством принялась озираться по сторонам. Дно корзины висело над землей совсем невысоко — пониже её собственных коленок, так что взгляд девочки теперь оказался у самого пола природы: придорожные лопухи казались огромными деревьями, а дальние холмы и вовсе скрылись из виду. Из-за тесноты и мерного, убаюкивающего покачивания, с которым Ганс-Старший мерил шагами пыльный тракт, Ильзу вскоре непреодолимо потянуло в сон. Корзина качалась точно колыбель и не прошло и четверти часа, как девочка сладко заснула.

Заметив, что дочка мерно посапывает, Ганс-Старший инстинктивно замедлил шаг, стараясь ступать как можно мягче, дабы не растрясти малютку.

Когда Ильза открыла глаза, отец уже стоял перед крыльцом огромного, богато украшенного здания и вел разговор с молодым парнем в чистом холщовом фартуке. — Почтенный брат, — чрезвычайно вежливо и учтиво кланялся Ганс-Старший отиравшемуся у дверей трактирному слуге. — Будь добр, подскажи, на месте ли ныне господин управляющий?

Городские подавальщики — народ тертый и приметливый. Юноша окинул взглядом крепкого крестьянина, приметил его добротную синюю кафтану и с вежливой улыбкой отозвался: — На месте, почтенный хозяин, отчего же не быть. Только дозволь спросить, с какой надобностью ты нашего господина ищешь? — Я тут принес припасы собственного приготовления... — Ганс-Старший замялся, лихорадочно соображая, как бы подоходчивее описать парню паштет из свиного жира и болотных крабов, да так, чтобы и цену набить, и тайну из пойманых в канаве тварей не выдать.

Тут из корзины высунулась заспанная моська Ильзы и девочка звонко подхватила: — Золотую пасту мы принесли! Дядюшка подавальщик, наша Золотая паста это такое лакомство, что пальчики оближешь!

Ганс-Старший аж поперхнулся...

«Золотая паста? Это еще что за диковина?» — пронеслось в голове у трактирного слуги. Название звучало богато и диковинно, а в их деле главное редкий товар не упустить. Парнишка почтительно поклонился Гансу: — Почтенный гость, ты обожди тут малую масть, а я мигом сбегаю к управляющему, доложу.

Пока они стояли у крыльца, Ильза подняла голову и принялась разглядывать тяжелую деревянную вывеску над входом. На лакированной доске красовались глубоко вырезанные и покрытые сусальным золотом знаки:«Трактир Четырех Морей». Девочка внутри прямо-таки возликовала: она прекрасно понимала эти символы!

С самого первого дня, как она очнулась в этом теле, её не покидал подспудный страх: а ну как в местном мире письменность окажется настолько чуждой, что она в один миг превратится в неграмотную дикарку? Первые знаки, что ей довелось увидеть, были выбиты на медных монетах. Но вот беда: те четыре знака были выполнены в древней, округлой и причудливой манере, напоминавшей скорее закорючки, чем привычные буквы её прежнего мира. Ильза тогда не разобрала ни единой черты, из-за чего впала в глубокое уныние и долго горевала, считая, что её прежнее образование пошло прахом.

Свет надежды забрезжил