Жвачка 2 - Э. Мадес

оставляя нас в тяжелой, удушающей тишине коридора. Подхожу ближе, присаживаясь к нему, вдыхаю запах — железо, дождь и тот самый «Аристов», от которого у меня до сих пор подкашиваются ноги.

— Вставай, — шепчу, протягивая руки, но в последний момент замираю. — Пойдем, я помогу дойти до ванной.

Матвей поднимается, цепляясь пальцами за идеальную белизну стены. На дорогой краске остается мазок — ржавый, уродливый след.

— Черт... Прости, — бросает не из раскаяния, а скорее на автомате.

Эта отметина кажется мне святотатством в моем вылизанном пространстве, где всё расставлено по полкам.

Отпускаю все глупые мысли, увлекая его в гостевую ванную. Здесь душевая кабина, стекло и холодный камень — Матвею будет проще, чем пытаться втиснуться в глубокую ванну.

— Я принесу чистую одежду. Полотенца там, — указываю в сторону углового шкафа, стараясь не смотреть на то, как он едва держится на ногах.

— И что... даже спинку не потрешь? — Его голос падает на октаву ниже, стекая по мне вязкой патокой. В глазах — та самая «аристовская» хитринка, от которой у меня когда-то плавились кости и сознание. — Дочь, получается, обманула? Помоги хоть раздеться, маленькая лгунья. Всё болит. Сам не справлюсь.

Придуривается, — вижу это по излому его губ, по тому, как смакует мою беспомощность. Решаю подыграть и, выдохнув, подхожу вплотную, изображая на лице все жизненные муки разом. Пространство ванной сжимается до размеров клетки, из которой он недавно вылез. Осторожно надавив на грудь, подталкиваю его вперед. Матвей оседает на крышку унитаза, закидывая вверх голову, рассматривая меня, будто я — его единственное спасение.

— Ты меня с Нельсон путаешь, Аристов, — посмеиваюсь, чувствуя, как внутри всё начинает вибрировать. — Я помогу только с верхом, а с низом — как-нибудь сам. Грызи паркет, если приспичит.

Потянув бегунок молнии вниз, тяну полы зипки в разные стороны. Пальцы задевают холодную змейку и контрастирующую с ней горячую ткань. Поочередно стаскиваю рукава, тяну вверх промокшую майку... и у меня перехватывает дыхание.

Боже. Его торс — это какая-то карта боли. Лиловые гематомы, багровые кровоподтеки, содранная кожа. Я смотрю на это месиво, припоминая, как еще час назад желала ему всего этого.

Жаль ли мне его?

Частично.

С одной стороны, меня хочет завыть и закрыть его собой от всего мира. С другой — нажать на самый темный синяк, давая прочувствовать хоть каплю причиненной мне боли.

Грязная одежда летит на пол. Никогда до этого не задумывалась о нужности бельевой корзины в этой ванной комнате, нужно исправить.

Собираюсь отступить, но реальность взрывается в момент соприкосновения его рук с моими белыми.

Огромные, тяжелые, обжигающие ладони впечатывают меня в пространство между его разведенных ног. Матвей утыкается лбом в низ моего живота, туда, где между резинкой штанов и краем топа — тонкая полоска ничем не защищенной кожи.

Он трется об меня, как кот, выпрашивающий ласки. Тяжело, властно, ломает все мои барьеры.

— Снова меня с кем-то перепутал, Аристов?! Отпусти сейчас же! — упираюсь в его плечи, пытаясь оттолкнуть этот кусок раскаленной скалы. — Отпусти!

В голове — сплошной мат. Я проклинаю себя за тот момент, когда не высадила его из такси, не отправила к Ингрид, не стерла из памяти.

Он же, пользуясь своим положением, только крепче вжимается в меня. Секунда, вторая... Растворяюсь в приятном покалывании его щетины, царапающей мою кожу, там невидимые ожоги остаются.

То ли от боли, то ли давая мне шанс, Матвей ослабляет захват, чем я успешно пользуюсь. Вылетаю из ванной, как ошпаренная, приваливаясь спиной к закрытой двери. В полуосвещенном коридоре дышать легче, но сердце колотит в ребра с болью. Кожа на животе горит, покрываясь пятнами — клеймо его близости.

— Придурок... Какой же ты придурок, — шепчу, пытаясь унять дрожь губ, прикрывая их рукой.

Ну уж нет. Больше я к нему не подойду. Ни на шаг.

Быстро решаю перепоручить всё Лиаму. Пусть он несет ему шмотки, пусть он мажет его перекисью. Потому что если я зайду туда еще раз — случится беда. Та самая, от которой не отмыться.

36

Матвей

Ускакала. Попрыгунья, блядь.

Воспользовалась секундным расслаблением и испарилась, оставив после себя только едва уловимый ягодный запах, от которого в голове замыкает все контакты.

Льющийся из-под потолка кипяток не дает послабления. Кисти и лицо горят от прямого контакта с ее телом. Стою в душевой, опираясь на вытянутые перед собой руки. Пар забивает легкие, оседая на стекле мутной пеленой, а мне мало. Мне холодно.

Я будто снова и снова проваливаюсь под лед. И этот лед — вся моя жизнь последние месяцы. Или даже годы.

Пытался забыть? Да.

Пытался выплыть за счет зала, забить голову чужими лицами, контактами, спаррингами. Не вышло.

Она, сука, в каждом моем вдохе.

Я вижу ее в нашей дочери — в растерзанных косичках, в том, как малая морщит нос, в каждом жесте. Мои девочки пахнут одинаково. Вкусно. Всем тем, что я когда-то ненавидел в детстве, и всем тем, что стало пахнуть домом, где было тепло и уютно, а она была там хозяйкой.

Моя первая любовь, которую я так и не смог переварить. Люблю, сука, как же сильно я её до сих пор люблю. До искр в глазах, до хруста в ребрах.

То, что она вывалила про петуха… это не просто вынос мозга. Это контрольный на вылет.

Её синие глаза в тот вечер, четыре года назад. Испуг, слезы, то, как она цеплялась за мои руки, умоляя простить и поверить. А я?

Трясу опухшей мордой, стряхивая розовые капли к ногам.

В то время я был занят спасением собственного эго. Думал: если дам слабину, переступлю через себя — перестану быть мужиком. Парадоксально, что именно тогда я и перестал им быть.

Жалел себя. Проклинал ситуацию. Винил её, лишь бы не подохнуть от ненависти к самому себе.

А она… спасательница хренова. Маленькая, глупая дурочка, которая решила вывезти всё дерьмо в одиночку.

Савин — гандон. Был бы этот утырок на свободе — вскрыл бы его голыми руками. За себя. За них. За потерянное время.

Прислоняюсь лбом к кафелю. Бровь приятно холодит контакт с гладкой поверхностью.

Черт знает сколько так стою. В какой-то момент появляется потребность в боли. Ударяюсь раз, другой — тупо, ритмично. Разбитая бровь отзывается вспышкой боли, рассечение становится глубже, удовлетворяя нужду. Горячая вода, смешиваясь с кровью, окрашивает пол в розово-красный.

Так правильно ощущается. Физическое всегда понятнее того ментального, что в груди дырой зияет.

Она была совсем одна. Совсем.