Жвачка 2 - Э. Мадес

class="p1">Видел ведь на благотворительном вечере панику во взгляде, чувствовал неладное. Заторможенность её за стыд и страх передо мной принял. Взбесился, увидев её с латентным чмом. Настю в отместку в темный угол потащил, назло набросился с поцелуями, за малым не выебал. Так хотелось отомстить Мечниковой.

О том, что Настя на меня запала, знал. Несколько лет смотрела на меня влюбленными глазами — ей только повод дай. Я и дал, несмотря на свои же правила — не спать там, где ешь.

Воспользовался? Да.

Честно? По-моему, абсолютно.

Мира — с Савиным, я — с кем угодно. Быть верным призраку, который меня предал, я не обещал.

Только вот призрак оказался живым. Бродит сейчас где-то за дверью, а я медленно хуею, осознавая, сколько мы сожгли впустую.

Ирина… Тварь.

Несколько месяцев таскалась за мной, не отпуская попыток залезть в постель. Терлась, заглядывала в рот, только что с транспарантом не проследовала. Нахуй посылал в лоб, грубо и многократно. Уже не помню с какого раза, но в один день полоумная вскрыла карты. Признала авторские права на видео из отеля, на котором моя Бубу «гуляла» от меня к Савину.

Чуйка на нее дыбом стояла, вопила во всю, предупреждал ведь Миру, просил подальше от сталкерши этой держаться.

Да куда там?! Не слушала.

Уверен, не уйди Мечникова сама из театра, Вязева бы помогла. Как Майю бы на пенсию раньше времени сопроводила.

О последней от Кима знаю. Взболтнул он как-то раз, что пуанты с сюрпризом — прощальный подарок Ирины был.

И пусть меня ситуация не касалась, но руки чесались. Попадись Вязева мне тогда — не посмотрел бы, что девка. Пиздить бы не стал, но встряхнул бы нехуево.

Моя девочка пыталась меня защитить, пока внутри неё росла наша дочь. Самой нужно было укрытие и защита... а я оставил её. Позволил разорвать связи с семьей, с друзьями. Мог повлиять, не позволить остаться в одиночном вакууме.

Мне не нравится её дружок Лиам, он для меня — как заноза под ногтем. Но, как бы то ни было, по гроб жизни буду ему должен. За то, что не бросил, берег моих девочек, пока меня не было рядом — любую просьбу выполню, пусть только скажет.

Сзади сухо щелкает замок.

Напрягаюсь каждой мышцей, чувствуя зарождающийся адреналин, бьющий в виски. Первая мысль — вернулась. Одежду обещала принести.

Гашу порыв рвануть к ней и затащить к себе под струи воды, целовать, пока не сдастся, пока снова не станет моей.

Только моей.

Резко обернувшись, распахиваю дверцу кабины и… замираю.

На пороге стоит подногтевая заноза. В руках — стопка чистых вещей, голова слегка наклонена, взгляд изучающе мечется.

Секунда. Две.

Тишина такая, что слышно разбивающиеся о кафель капли, сопровождаемые звуком слива.

Размяв шею, Лиам кладет одежду на край раковины и напоследок бросает через плечо:

— Я сейчас сделаю вид, что мне очень нужно уехать. Не наделай глупостей, «мужчина-гроза». Теперь я чуть лучше понимаю Ми.

Странновато хохотнув, снова смотрит на меня снизу вверх.

— Но как человек ты мне не особо нравишься, Аристов.

Я столбенею. Слова цепляют за живое. В голове хаос: «Ты мне тоже, парень, ни хера не нравишься, но я тебе пиздец как благодарен».

Однако сказать это вслух — признать свое поражение.

— Но я — это я, — продолжает тем временем Лиам. — И сейчас я здесь лишний.

Дверь закрывается, оставляя меня стоять в густом облаке пара.

Чувствую себя везучим ублюдком, которому выдали незаслуженный аванс.

Главное — не проебать бы теперь.

Горячая вода немного отпустила узлы в мышцах, тупая боль в ребрах стала мягче, текучей. Но ноги всё равно ватные, предательски подкашиваются.

Сейчас бы рухнуть в кровать и выключиться суток на двое, чтобы к празднику моей маленькой разбойницы быть в форме, а не напоминать ходячий труп.

Но роскошь — не про мою жизнь.

Завтра вечером этот гребаный партнерский ужин с Дейвом Нельсоном, а перед ним — балет. «Лебединое озеро». Очередная реплика, на которую мне тошно будет смотреть.

Я видел этот спектакль десятки раз, и каждый раз на сцене летала моя Буба на своих бесконечных, сногсшибательных ногах. Смотреть на кого-то другого в этой роли — всё равно что пить безалкогольное пиво. Вроде похоже, но внутри — пустота.

Когда я только узнал об Эмми, мне хотелось придушить Мирославу. Собственными руками. Это ж надо было додуматься: при живом отце вписывать в документы какого-то левого мужика.

Фартануло, что всё вскрылось до того, как процесс удочерения завершился. Иначе мы бы с этим Шонами-Миллерами бодались до кровавых соплей.

Тогда, на пике ярости, я подписал всё, что подсунул Нельсон. Красная пелена перед глазами мешала соображать. Я действовал на инстинктах, на диком желании доказать, что я еще чего-то стою.

Дейв предложил жирный куш: бабки, любую тачку из гаража, квартиру в любой точке города.

Была шальная мысль поселиться прямо здесь, в этом же доме, чтобы мелькать у неё перед глазами каждое утро, выжигать ей нервы своим присутствием. Но я взял себя в руки. Сделал по-умному: выбрал жилье поближе к клубу, где планировал тренировочный лагерь.

У Дейва, помимо пунктов договора, была лишь одна личная просьба: чтобы его дочка, Ингрид, улыбалась почаще.

Контракт простой: за год я должен вырастить ему чемпиона.

Кто-то в кризис среднего возраста покупает байк или дом на колесах, кто-то разводит породистых псов. У Нельсона пунктик другой — нереализованная мечта юности. Ему нужен свой гладиатор, личный пес, который будет жрать с руки и выполнять команды.

Он метил на меня, заманивал всеми благами мира, пока я трижды не разжевал ему, как дебилу: я слишком стар для этого дерьма. Ему нужна молодая кровь, а я — лишь тренер, проводник в мир большой боли.

Встану в строй — займусь его «проектом». А там либо продление, либо расход в разные стороны.

Тогда, в Москве, этот план казался мне единственным выходом из тупика. Теперь, стоя в этой чужой ванной, я уже ни в чем не уверен.

Жар от воды наконец-то выбивает из мышц эту гребаную свинцовую тяжесть. Боль тупится, становится смазанной, как старый шрам.

Всё время рядом с разбойницей…

Кто бы сказал мне полгода назад, что я подсяду на это — не поверил бы.

А оно вон как: пара месяцев, и я уже «папа».

Втрескался в неё с первого взгляда, как только разглядел в этом маленьком личике свою Бубу.

Сука, до чего же это круто — быть отцом.

Смотрю на Мечникову,