Жвачка 2 - Э. Мадес

Её дрожь передается мне рикошетом. Молча принимаю — крыть мне всё равно нечем.

Зато ей, кажется, есть что добавить.

Вобрав побольше воздуха, с брезгливым отвращением добивает:

— Так мерзко, что хочется мочалкой кожу в кровь разодрать, чтобы смыть это всё.

Вот теперь точно всё.

Она закончила и намеревается уйти.

На инстинктах перехватываю её запястье. Осторожно. Поверх фиксатора.

— Постой.

— Я слушаю, Матвей. Что-то еще?

Смотрю на неё — избитый, выпотрошенный, проигравший самому себе, добровольно по дну прошу протащить.

— Пусть Эмми проснется в том положении, как заснула, между нами.

39

Проснуться в чужой комнате — это всегда дезориентация, проснуться в комнате, которую сама подготавливала для него, — стресс.

Свет врывается сквозь щель между тяжёлыми шторами, разрезая полумрак спальни тонкими лазерными лучами.

Где нахожусь, понимаю не сразу, медленно открываю и закрываю глаза, плывущая в дезориентации.

Я точно не у себя и не в зефирно-розовой спальне Эмс, что весьма странно: я точно почувствовала шевеление сбоку, но не ощутила под боком мармеладку.

Сегодня всё как-то иначе… Ловлю первые зачатки стресса. Сегодня воздух другой. Он пахнет запрещённым набором запахов: цитрусы, озон, немного древесно-мускусных ноток с остаточным шлейфом тайских мазей и медикаментов.

Медленно в моей памяти вспыхивают события вчерашнего вечера. Поворачиваю голову, уже прекрасно понимая, где нахожусь и кого увижу.

Стресс…

Спящий Матвей выглядит так, будто его переехал товарный состав. Лицо — месиво из теней и гематом. В полурасстёгнутой пижамной рубашке, держащейся на одной несчастной пуговице, бесстыже просматривается плоский живот с тонкой дорожкой чёрных волосков. Выше, на рёбрах, — багровые пятна от двухдневных и вчерашних ударов.

В груди что-то предательски ноет, смотрю на него, проваливаясь в прошлый вечер. Его хриплый голос, горячие пальцы, болезненно впивающиеся в кожу. Наши обезумевшие лица в отражении стекла — надеюсь, он не заметил моих метаний. Его признания манили, как самая привлекательная мышеловка с куском здоровенного сыра. Вовремя опомнилась, смогла напомнить себе, что вообще-то в моём холодильнике полно еды, и сыра в том числе. Не знаю, насколько искренними были его слова, но защищаться от них хотелось. И я защищалась, прикрываясь Шоном и Ингрид, осыпала Аристова камнями из аргументов.

Продолжая разглядывать плотно прижавшуюся к Матвею дочь, ухожу мыслями к Миллеру.

Шон… Шон в последние месяцы стал другим. Слишком нетерпеливым, слишком холодным, невыносимым, чересчур «бизнес-ориентированным». Я вижу, с какой прогрессией он меняется, и это пугает: ошибаться всегда страшно, особенно когда результат ошибки отразится не только на тебе. Наступать на грабли больно, повторно получать по старой шишке — вдвойне.

Насупившаяся Эмми смешно дёргает носиком, посапывая, как маленький тушканчик, плотнее вжимается в тело отца. Не без грусти, с щепоткой ревности подмечаю: впервые она выбрала не меня, поднырнула под бок другого родителя.

Пока смотрю на них, запретная секундная слабость посещает моё экспрессивное сознание. Мне тоже хочется вот так. Я всё ещё помню, как приятно спать с ним в обнимку, иметь полный допуск к его телу, а вчерашнее испытание у окна? Я была в миллиметре от поражения. Удержала только мысль о Миллере, о данном ему слове.

Я, твою мать, невеста. И превращаться в ту самую потаскуху, о которой орала ночью, не собираюсь. «Хватит, Мирка. Тормози», — приказываю себе, отворачиваясь к окну.

Я ведь сама по себе — чистая анархия. И в чувствах, и в пространстве, и в действиях. Но забавно выходит: педант и перфекционист Аристов, у которого вся жизнь по линейке, в любви оказался абсолютным хаосом. А уравновешенный Миллер, мой оплот стабильности, в бытовых условиях — тот ещё грязнуля, вечно разбрасывающий галстуки и носки по углам.

Два полюса, а я застряла где-то посередине, пытаясь навести порядок там, где его никогда не было.

Тихо, почти не дыша, сползаю с кровати. Нужно уходить, пока Матвей и Эмс не проснулись. Пока все эти странные желания, перемежёванные с застарелыми чувствами, не затянули меня обратно в воронку, из которой будет тяжело выгребать.

Бесшумно, как тень, покидаю комнату. Сегодня на повестке — разговор с Шоном и финальная расстановка всех точек над «i».

Прижимаюсь к холодной стене коридора, позволяя себе вдохнуть полной грудью. На секунду становится легче, но стоит сделать шаг в сторону гардеробной — талия полыхает. Фантомное жжение от его рук.

Слабовольная. Когда я только успела стать такой немощной?

Опять этот невыносимый, опоясывающий жар, прожигающий дыры в логике.

Ровные ряды одежды содрогаются при моём появлении. В скором времени здесь случится грандиозный погром, который старательная мексиканка Алехо будет разгребать до самого вечера, напевая под нос колоритные песни.

Шёлк, лоснящийся кашемир, идеальные стрелки брюк — гора дорогих тряпок летит на пол, принесённая в жертву поискам сегодняшнего образа. Мне нужен доспех. Строгий кофейный жакет и графитовые брюки. Никаких вольностей, никаких летящих «балетных» мотивов. Единственный акцент — пёстрая косынка.

Натягивая узкий рукав, морщусь — фиксатор на запястье напоминает о вчерашнем глупом «ударе».

Балда же, где я и где он?!

Аристов сон десятый видит, ему не привыкать к болячкам куда более серьёзным, а мне теперь как документы подписывать без рабочей руки?

Захлёбывающийся в собственном ритме Нью-Йорк обдаёт меня шумом спешащей толпы и надрывными клаксонами замерших в пробках машин. Сама не замечаю, как добираюсь до студии раньше срока. Оно и к лучшему: с «украшением» на правой руке просмотр портфолио новых учениц займёт в два раза больше времени.

На фото — десятки малышек с тонкими лодыжками и горящими глазами. Когда-то и мои горели так же.

Так, соберись… Сейчас нужно сосредоточиться на сборе группы, безжалостно отсеяв тех, кто не потянет. Только вот буквы в анкетах расплываются под воздействием предстоящего разговора.

Мы должны встретиться через час, и вся эта неопределённость висит над моей головой дамокловым мечом. Внезапные вспышки агрессии, ледяная ревность, исчезновения на несколько дней… Что это, Шон? Демоверсия нашего брака? Если ты выкидываешь подобное сейчас, при малейшем разногласии, то что ждёт меня после алтаря? Под замок посадишь?

Конечно, я понимаю, в чём корень зла. Вернее — в ком.

Умотал меня чёртов любовный квадрат, напоминающий пыточную камеру. Шон спал с Ингрид — теперь с ней спит Матвей. Матвей когда-то владел каждой клеткой моего тела — теперь на его месте Шон. Мы все перепутались, переплелись телами и обидами. Это мужское соревнование на выносливость, где призом служим не мы, а их раздутое эго. На языке первобытного соперничества — извращённая шахматная партия, в которой каждый ход лично