Жвачка 2 - Э. Мадес

Даже самый здоровый человек сойдёт с ума в такой среде, вот и я чувствую лёгкое поскрипывание моего шифера.

В кафетерии студии беру двойной, горчащий на языке эспрессо. Бодрит.

Я люблю Шона. Точнее, я убедила себя, что люблю ту безопасность, которую он олицетворяет. Но безопасность не должна пахнуть страхом. Если его что-то не устраивает — пусть учится разговаривать, а не борется со мной, прячась за дверью кабинета и за надуманными объёмами работы.

Поправляю волосы, глядя в отражение потухшего экрана. Бледная, с тёмными кругами под глазами.

Невеста года, чёрт возьми.

Вернувшись в кабинет, сажусь за стол, потупившись, рассматривая стопку папок. Фамилии учениц по-прежнему преобразуются в нечитаемую вязь.

Короткий сигнал разрезает тишину.

«Sho»

— Буду через 20 минут. Внизу подождать?

Заехать, значит, решил. Тоже не терпится побыстрее с точками разобраться?

— Освобожусь через полчаса. Поднимайся, если хочешь.

Размяв затёкшую шею, иду к небольшому зеркалу в углу, поправляя жакет, цепляюсь кольцом за твидовую ткань — оно давит, мешает сжать кулак, теперь и вещи мои портит.

Выругавшись, отдёргиваю полезшую наружу нить. За этим занятием не сразу замечаю стоящего у входа в кабинет Шона.

Миллер всегда был олицетворением пунктуальности, вот и сейчас прибыл минута в минуту.

Каждая ворсинка на месте, каждый волосок уложен гелем — такой знакомый и одновременно чужой. Передо мной стоит тень моего жениха: тёмно-синий пиджак помят, ворот рубашки расстёгнут больше обычного, а на подбородке — вчерашняя щетина. Дополняет ансамбль запах перегара и вчерашнего веселья.

— Привет, Ми, — бросает неестественно бодрым, слишком громким для этого маленького пространства голосом.

Он делает шаг для приветственного поцелуя, но я рефлекторно, поморщившись, отклоняюсь назад.

Этот нерадушный жест не остаётся без его внимания. Красные, воспалённые глаза впиваются в моё лицо, сканируя на предмет пушка на рыльце, которого, благо, нет.

— Привет, — отвечаю тихо. — Ты выглядишь… уставшим.

— Работа, Ми. Вечные отчёты, Дейв со своими капризами… — он машет рукой, проходя вглубь кабинета. — Ты готова? Нам нужно обсудить список гостей. Мать прислала ещё десять фамилий.

Я смотрю на его спину, на нервно поправляемые им манжеты. И в груди нарастает холодная, колючая пустота. Поражает фальшивое спокойствие и лёгкая непринуждённость, будто мы не терпим бедствие.

— Шон, — мой голос звучит тускло, почти механически. — Подожди со списком. Нам нужно поговорить о другом.

Он оборачивается, вскинув брови. Во взгляде мелькает агрессия, которую он уже не в силах прятать за показным спокойствием.

— О чём же?

Я сглатываю, собираюсь с духом и, глядя в его темнеющие глаза, проговариваю:

— Может… мы поторопились со всем этим? Со свадьбой. С планами.

Замерший Шон смотрит на меня с таким замешательством, будто у меня выросла вторая голова. Его рука, тянувшаяся к спинке стула, застывает в воздухе.

— Поторопились? — переспрашивает хриплым, царапающим уши шёпотом, который через секунду превращается в рык. — Ми, ты не заболела? Что за бред ты несёшь?

— Это всего лишь вопрос, Шон. Знаешь, в последнее время ты стал слишком… грубым. Воспринимаешь моё присутствие как должное. И я подумала…

— Может, потому что это ты ведёшь себя странно в последнее время? — перебивает, демонстрируя своё «расположение» к данной теме. — Я вкалываю ради нашего будущего! Забочусь о твоей безопасности, о беззаботной жизни Эмми, торчу в офисе сутками, пока эта горилла из России кусок за куском отрывает моё!

Внутри всё вымерзает.

Какой же бред он несёт. Бред же?

Чувствую себя маленьким ребёнком, мнение которого не берётся в расчёт.

Мне не хочется больше ни ланча, ни оправданий, ни его самого.

Поняв, что разговор продолжать бессмысленно, я пытаюсь протиснуться мимо, выйти из душного пространства, где стены внезапно стали сжиматься, но Шон резко перехватывает моё предплечье мёртвой хваткой. Под фиксатором ноет травмированное запястье.

— Стой. Мы не договорили. Что это за фокусы с переносом свадьбы?

Дёргаюсь, пытаясь вырвать больную руку. Меня тошнит от его агрессии, от собственнических замашек… и от запаха Аристова, который, кажется, въелся мне в поры, пропитал насквозь все внутренности.

Жалкая, уставшая бороться слабачка!

На самом деле я не хотела отменять церемонию. Я хотела услышать, что у меня есть выбор. Что я всё ещё принадлежу себе.

И Матвею ночью я не врала — мне действительно хочется отмыться до скрипа, содрать с себя кожу, настолько всё вокруг стало неправильным, уродливым и вывернутым.

До крика хочется, чтобы Шон повёл себя как «лорд из сказки», в которого я когда-то поверила. Чтобы он обнял и тихо сказал: «Давай разберём, что тебя пугает? Как я могу помочь? Я ведь тебе доверяю…»

Но вместо этого я слышу:

— Ты с ним спишь?

Воздух в лёгких застывает кольями.

— Что, прости?

— Ты спишь с этим Аристовым? — его лицо перекашивается, в глазах полыхает паранойя. — В этом всё дело? Трахаетесь, пока он у тебя ошивается?

Это не вопрос. Это вердикт. Грязный, липкий, околоправдивый. Сколько раз я была в шаге от предательства? Дохрена.

— Пусти меня, Шон! — резко дёргаюсь уже всем телом, вкладывая в рывок всю свою ненависть к осточертелой ситуации.

Каблук некстати цепляется за ворс ковролина, равновесие вылетает за дверь вперёд меня, и я валюсь на узкий консольный столик у выхода с грацией подбитого лебедя — тяжело, нелепо, некрасиво.

Грохот упавшей вазы кажется финальным аккордом этого фарса. Разлетевшаяся по коридору битая керамика звонко разносится эхом, как и мой истошный скулёж.

Влетев в острый угол, тело прошибает искра — чистая, концентрированная боль, от которой в глазах кратковременно темнеет, а проясняется медленно, расплывчатыми пятнами.

Вашу ж мать… Завтра там зацветёт уродливая, иссиня-чёрная гематома. Очередная метка в мою коллекцию разрушений.

— Miss Mechennikova! (Мисс Меченникова!) — гулкие шаги подорвавшегося с насиженного места охранника отстукивают по паркету в стремительно приближающемся ритме: пухляш Майк несётся к нам, испуганно округляя глаза.

— О боже, детка! — меняется в долю секунды Шон. Маска агрессора съехала, обнажая суетливую, липкую заботу. — Прости, я не хотел, ты просто так резко… Дай посмотрю!

— Отстань!

Отказываюсь от протянутой руки, как от чего-то заразного. Помощь Майка тоже не принимаю: меньше всего мне хочется, чтобы ко мне прикасались мужчины.

Внутри всё клокочет. Самостоятельно поднимаюсь и, игнорируя разрастающуюся в боку боль, вываливаюсь на улицу.

Прямиком к проезжей части, не глядя по сторонам, подаю сигнал жёлтым.

— Ми, подожди… — вылетает следом Шон, активно размахивая руками.

— Прости, но аппетит пропал. Напрочь, — обрываю его приближение и любой намёк на общее продолжение дня. — Дай мне время до театра. То, что ты сейчас устроил, только подтверждает мои слова. Я тебя не знаю, Шо. Ты для меня — чужак.