Военная Академия. Искалеченная по вине генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Нет.

Я больше не спасала чудовищ. Не оправдывала их. Не верила в исцеление любовью.

Я вдохнула. Воздух дался трудно, с хрипом, обжигая легкие дымом и дождем, но я сказала:

— Я дам показания против тебя. Я расскажу всю правду. И даже покажу ее. Она у меня на лице написана. Ты сам ее вырезал. И кучер — свидетель.

Притихший кучер кивнул, опустив глаза.

Фландр замолчал. Весь мир замер. Даже дождь, казалось, притих.

Анкей чуть крепче прижал меня к себе. Я не смотрела на него, но почувствовала, как его ладонь снова осторожно коснулась моих волос. Один раз. Почти незаметно. Но я почувствовала. Как обещание.

Он понес меня прочь от горящего дома к черной карете. Офицеры расступались, образуя живой коридор. Слуги опускали глаза.

Дождь смывал кровь с моих пальцев, но не мог смыть того, что уже произошло. Я выжила. Не потому что меня спасли.

Я сама ударила. Сама разбила окно. Прыгнула. Выбралась. Я не зря пришла в Академию. Она не сделала меня чудовищем. Она выковала стержень. Тот самый, который не дал сломаться в сундуке, не дал замолчать на балу, не дал снова стать тенью. Она научила меня не падать. А когда падаешь — вставать. Снова. И снова. Как это делает солдат.

Голоса тех, кто не прошел в Магическую Академию, звучали в памяти как призрачный гул. Но сейчас они казались вехами. Они вели меня сюда. В грязь, в боль, в дождь. Туда, где я должна была быть. Где поняла, что сила — это не отсутствие страха. Это способность действовать, даже когда страх парализует.

И когда генерал нес меня сквозь ливень, прижимая к груди так осторожно, будто держал не израненную женщину, а нечто бесконечно ценное, я впервые подумала, что я больше не принадлежу страху.

Я не принадлежала Фландру.

Я не принадлежала прошлому.

Впервые в жизни я принадлежала себе.

Эпилог От ЛЬВИНЫ

Эпилог От ЛЬВИНЫ

Ветер был холодным, пронизывающим.

Он нес запах сырой земли, гари от факелов и что-то еще — металлическое, тяжелое, пахнущее страхом, который успел осесть в душах у тех, кто только что наблюдал за казнью двух военных преступников.

Толпа расходилась медленно, неохотно. Кадеты шли строем, но этот строй лишился своей привычной, чеканной жесткости.

Их шаги были глухими, словно они боялись потревожить тишину, повисшую над Академией после того, как веревка сдавила горло, а тело дернулось в последний раз.

Никто не разговаривал. Никто не шутил. Обычный гул голосов, звон пряжек, перешептывания — все исчезло. Сегодня они увидели не просто наказание нарушителя устава. Они услышали всю мою историю. От начала и до конца. Это был трибунал. При всех. И я стояла в маске и плаще среди кадетов, слыша, как горничная, заливаясь слезами, рассказывала о всех зверствах, которые творил Фландр.

Я стояла у края плаца, пока последний ряд черных плащей не скрылся за массивными воротами. Вороны, черные точки на свинцовом небе, кружили над виселицей, терпеливо ожидая, когда охрана сменится и можно будет спуститься ниже.

Мне казалось, я должна чувствовать облегчение.

Фландр больше не дышал. Варен, его сообщник, тоже. Справедливость, та самая, о которой пишут в книгах и которую преподают на лекциях по праву, наконец-то восторжествовала. Разве не этого я хотела, когда бежала из дома? Разве не за этим шла в ад, называемый Военной Академией?

Но внутри была пустота.

Не тихая, умиротворяющая пустота после бури. А зияющая, холодная дыра, словно кто-то ложкой вычерпал все чувства до самого дна, оставив лишь сухие, шершавые стенки души.

Я помнила лицо Фландра в последние секунды. Не искаженное болью или ужасом. Спокойное. Почти скучающее. И его взгляд, скользнувший по толпе, по генералу, по мне. В нем не было раскаяния. Была лишь легкая насмешка, будто он знал какой-то секрет, недоступный нам.

И мне вдруг стало страшно. Не от него мертвого. А оттого, как легко, как незаметно человек может превратиться в чудовище. И как трудно потом отличить монстра от героя, если они носят один и тот же мундир.

В кабинете генерала было тепло. Но я не сняла маску.

Здесь пахло иначе. Старым деревом, дорогой кожей переплетов, горьковатыми чернилами и едва уловимым ароматом сандала, который Анкей использовал для полировки трости. Этот запах возвращал меня в реальность, где есть стены, законы и порядок.

Я механически раскладывала документы по папкам. «Северный фронт». «Снабжение». «Личные дела». Бумага шуршала, сухой и успокаивающий звук. Мои пальцы двигались сами собой, освобождая разум от необходимости думать.

Анкей стоял у окна.

Спиной ко мне. Слишком неподвижно. Слишком долго.

За последнее время я научилась читать его молчание лучше, чем многие его офицеры читали приказы. Обычно его неподвижность означала концентрацию. Сейчас она означала нечто иное. Он был мрачен? Нет. Это слово слишком поверхностно. Он был потерян. Словно компас, стрелка которого вдруг начала беспорядочно вращаться, не находя севера.

— Что-то не так? — спросила я тихо. Голос прозвучал хрипло, непривычно громко в этой звенящей тишине.

Анкей не ответил сразу. Я видела, как его пальцы, обтянутые черной кожей перчаток, побелели на набалдашнике трости. Серебряная голова дракона впилась в ладонь.

— Нет, — произнес он наконец. Коротко. Четко.

Я вздохнула, откладывая очередную папку. Щелчок застежки прозвучал как выстрел.

— Господин генерал.

Он поморщился, словно мое обращение причинило ему физическую боль. Плечи чуть дрогнули.

— Львина… Прекрати. Мы же договорились! И сними эту маску! Я хочу видеть твое лицо, а не… железо! — произнес он, а я вздохнула и отстегнула ее, положив на его стол.

— Ты можешь мне сказать, — перебила я, подходя ближе. Не как подчиненный. Как человек, который видел, как рушится мир другого человека. — Если что-то случилось. Если ты думаешь, что ошибся. Скажи.

Тишина растянулась. Долгая. Тяжелая, как мокрое одеяло. За окном начинал накрапывать дождь, барабаня по стеклу редкими, неуверенными каплями.

Наконец он произнес, не оборачиваясь:

— Ты была права.

Я замерла, держа в руках стопку рапортов.

— В чем?

Моравиа смотрел в окно. Туда, где за серыми, мокрыми крышами начинался полигон. Там, где час назад качалось тело человека, которого он когда-то считал лучшим своим творением.

— Я создаю чудовищ, — слова прозвучали глухо, с трудом выталкиваемые из груди. Будто он произносил их впервые даже для самого себя, пробуя на вкус эту горечь. — Я беру мальчишек. Зеленых, испуганных, с горящими глазами. И я учу их убивать. Учу подчиняться. Учу не чувствовать страх. Не чувствовать жалость. Не чувствовать сомнения.

Он