Военная Академия. Искалеченная по вине генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

— А потом появляются Фландры. И Варены. И я начинаю думать, что все эти годы я выращивал не защитников Империи. Я выращивал чудовищ, которым просто нужен повод и поводок. И когда поводок обрывается…

Он не договорил. Но я поняла. Когда поводок обрывается, чудовища начинают пожирать тех, кого должны были защищать.

Я некоторое время молчала, переваривая его слова. Потом неожиданно улыбнулась. Слабо, уголками губ.

— Ты ошибаешься, — сказала я.

Он обернулся резко, вскинув брови. В его серых глазах мелькнуло раздражение, смешанное с непониманием.

— Что?

— Ты ошибаешься насчет своих кадетов, — пояснила я, подходя к столу и опираясь на него руками. — В них есть человеческое.

— О чем ты? — он нахмурился, и морщины на лбу стали глубже.

Я пожала плечами, стараясь сохранить серьезность, хотя внутри уже теплилась странная, хрупкая надежда.

— Просто ты не все знаешь. Ты видишь строй. Видишь устав. Видишь отчеты. Но ты не видишь того, что происходит за закрытыми дверями казарм.

— Например? — в его голосе прозвучал скепсис, но также и осторожное любопытство.

— Например, солдаты второй роты прячут в казарме раненого голубя.

Наступила тишина. Абсолютная. Даже дождь за окном, казалось, прекратился, чтобы не мешать слушать эту абсурдную новость.

— Что? — переспросил Моравиа.

— Голубя, — повторила я спокойно.

— В казарме? — его голос поднялся на полтона. — В образцовой второй роте, которая получает лучшие оценки по строевой подготовке и дисциплине?

— Да, — едва заметно улыбнулась я.

— Зачем? — серые глаза смотрели на меня внимательно.

— Потому что у него сломано крыло. Его нашли после шторма, он лежал в грязи, и кадет Корвин… тот самый, который вечно получает наряды за грязные сапоги… подобрал его.

Анкей смотрел на меня так, словно я только что сообщила ему о вторжении врагов прямо в центр столицы. Его лицо выражало смесь шока и недоверия.

— И давно?

— Несколько месяцев, — пожала плечами я.

— Несколько месяцев?! — он почти выкрикнул это, и трость в его руке дрогнула. — И командир роты не заметил? Инспекции? Проверки?

Я старалась не улыбаться, хотя уголки губ предательски дергались.

— Командир роты знает. Но он делает вид, что не знает. Потому что сам иногда подкармливает его зерном.

— Каким образом они это делают? — генерал сделал шаг вперед, его интерес теперь был искренним, профессиональным. Ему нужно было понять логику этого нарушения.

— Кто-то каждый день таскает из лазарета бинты. Кто-то крадет мазь для заживления ран. Кто-то приносит зерно из столовой, пряча его в карманах. Иногда они по очереди ложатся в лазарет с выдуманными травмами — синяками, растяжениями — только для того, чтобы утащить перевязочные материалы для голубя. У него постоянно гноится крыло. Поэтому его постоянно бинтуют и мажут после отбоя.

Моравиа молчал. Я видела, как дрогнули уголки его губ. Совсем чуть-чуть. Едва заметная трещина в маске ледяного генерала.

— И об этом никто из высшего командного состава не знает? — спросил он тише.

— Теперь знаешь ты, — ответила я, проведя пальцем по столу.

Он закрыл глаза. Очень медленно. Провел рукой по лицу, словно стирая усталость.

— Боюсь представить, что еще я не знаю о своей армии, — прорычал он.

— В третьей роте живет мышь, — продолжила я, решив добить его окончательно. — Ее зовут мадам Патти. Хотя некоторые зовут ее Мисс Пипи. Но у нее недавно были мышата, поэтому мисс уже неактуально.

Генерал тяжело вздохнул, и в этом вздохе было столько покорности судьбе, что мне стало смешно.

— Разумеется, — проворчал он.

— Ее кормят объедками из столовой. Хлебом, сыром. Она стала ручной. Выбегает, если три раза постучать рукой по полу возле тумбочки капрала Дрейка.

Анкей потер переносицу. Я впервые за весь день, за всю эту страшную неделю почувствовала, что могу дышать. Нормально. Свободно. Воздух больше не давил на грудную клетку.

— И ты участвовала в этом? — он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было осуждения. Было что-то другое. Теплое. Живое.

Я отвела взгляд, изучая узор на ковре.

— Возможно, — уклончиво сообщила я.

— Львина!

— Да, участвовала, — призналась я, поднимая на него глаза. — Когда во второй роте была внезапная проверка инспектора из столицы, Мистер Пьер несколько дней жил у меня в тумбочке. В шкафу для белья. Я потом это все стирала. Он же хорошо кушал и много гадил. Все, что делает приличный голубь. Я кормила его крошками и прятала от тебя, когда ты приходил с проверкой. Наша рота не хотела отдавать его. Мы чуть не подрались, но решили, что лучше отдать его обратно. Но у нас осталась договоренность. Если у кого проверка, голубь переезжает.

Несколько секунд стояла тишина. Только дождь снова застучал по стеклу, настойчивее, громче.

Потом Моравиа неожиданно рассмеялся.

Тихо. Устало. Но по-настоящему. Этот смех шел из глубины груди, снимая напряжение, накопившееся за годы службы. Он звучал странно в этом строгом кабинете, но невероятно правильно.

И именно от этого смеха у меня защипало глаза. Резко, болезненно. Слезы подступили внезапно, предательски. Я быстро отвернулась к окну, смахнув влагу тыльной стороной ладони.

Поздно.

Он заметил. Конечно, заметил. Он замечал всё.

— Ты что? — его голос стал мягче, ближе.

— Ничего, — пробормотала я, стараясь выровнять дыхание.

— Львина.

— Уже ничего, — я глубоко вдохнула, но голос все равно дрогнул. Совсем немного. — Просто сегодня был тяжелый день. Так вот, я не закончила. Анкей, понимаешь, твои мальчики — не чудовища. Но они станут ими в тот момент, когда рука кого-то из командиров выбросит бедного голубя, который не может летать, в окно. Когда сапог командира растопчет Мадам Патти. Вот тогда родятся чудовища. Настоящие. Которые будут знать, что ни к чему привязываться нельзя. Ни любви, ни милосердия, ни жалости. А пока еще есть шанс, если, конечно, генерал отдаст приказ не трогать голубя и мышку.

Его взгляд стал мягче. Он подошел ближе, но не коснулся меня. Дал пространство. Дал воздух.

Я посмотрела вниз, на полигон. Дождь размывал очертания зданий, превращая Академию в акварельный рисунок. Внизу, под зонтом, шли два кадета. Один нес книги, другой спорил, активно жестикулируя. Кто-то смеялся, перебегая через лужу. Обычная жизнь. Та самая жизнь, хрупкая, смешная, нелепая, которую они должны были защищать. Которую они часто забывали видеть за строевой подготовкой и уставами.

— В них есть любовь, — тихо сказала я, проводя пальцем по холодному подоконнику.

— В ком? — не понял он.

— В твоих кадетах. В твоих солдатах. Есть милосердие. Есть доброта. Есть сострадание. Они прячут голубей. Кормят мышей. Делятся последним куском хлеба, хотя с такими нагрузками им самим мало. Просто нужно сделать так, чтобы