Военная Академия. Искалеченная по вине генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Вот и все. Моя маленькая теория спасения мира. Не через кровь и железо. А через голубя по имени Мистер Пьер.

Моравиа долго молчал. Очень долго. Его профиль на фоне серого неба казался высеченным из камня, но теперь этот камень казался менее холодным.

Потом он спросил:

— И что ты предлагаешь?

Я пожала плечами, чувствуя странную легкость.

— Показывать им жизнь.

— Какую?

— Настоящую. Балы. Музыку. Девушек из пансиона, которые не боятся военных. Праздники. Животных. Все то, ради чего вообще стоит возвращаться с войны. Ради чего стоит выживать в окопах.

Я посмотрела в окно. На молодых мальчишек в мокрых мундирах. На Академию, которая была для них и домом, и тюрьмой. На мир, который я едва не потеряла, но который оказался сложнее и прекраснее, чем я думала.

— Потому что если кто-то будет сражаться ради Империи — это хорошо. Это абстракция. Флаг. Герб. Но если кто-то будет сражаться ради голубя по имени Мистер Пьер… ради того, чтобы вернуться и покормить его…

Я улыбнулась сквозь слезы, которые все еще текли по щекам.

— Это уже что-то. Это уже причина. Личная. Живая.

Анкей смотрел на меня так долго, что я смутилась. Его взгляд был тяжелым, изучающим, но в нем больше не было той пугающей пустоты.

А потом он вдруг тихо произнес:

— Ты говоришь прямо как мой дед Хальдор.

Я удивленно подняла голову.

— Твой дед?

Моравиа отошел от окна и подошел ко мне. Ближе. Так близко, что я почувствовала запах его кожи, смешанный с запахом дождя и старой бумаги.

— Он говорил, что солдат хорошо сражается, когда ему есть кого защищать. Не трон. Не карту. А свой дом. Свой сад. Свою жену, своего ребенка и свою собаку.

Он остановился напротив меня. Его серые глаза потемнели.

— А что? Голубь — это не повод сражаться за него? — спросил он, и в его голосе прозвучала такая неожиданная нежность, что у меня перехватило дыхание.

И почему-то именно после этих слов мне впервые стало по-настоящему легко. Груз, который я носила в себе месяцами — страх, вина, ненависть к Фландру, боль от шрама, — вдруг стал легче. Не исчез, но стал подъемным. И понимала, что теперь я смогу нести его дальше, не обращая на него внимания.

Я запнулась, подбирая слова.

— Голубь — это тоже любовь, Анкей.

Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Не кадета Джейлорда. Не жертву Фландра. Не адъютанта. А меня. Львину. Женщину, которая умеет видеть жизнь там, где другие видят только устав.

И вдруг я поняла.

Фландр проиграл не потому, что оказался физически слабее. Не потому, что генерал сильнее.

Он проиграл потому, что никогда бы не понял этого разговора.

Для него голубь был бы просто птицей. Мусором. Чем-то, что можно уничтожить, если оно мешает порядку. Он не понимал, что сила заключается не в способности убивать, а в способности беречь хрупкое.

Анкей сделал еще шаг. Расстояние между нами сократилось до опасного минимума. Я чувствовала жар, исходящий от его тела.

— Значит, я могу тебя спросить об одной вещи, — произнес он тихо. Его голос вибрировал, отдаваясь где-то в моем животе. — Готова ли ты стать тем, что я защищаю? Готова ли ты стать той, о ком я думаю в бою? Той, ради кого я возвращаюсь?

Сердце пропустило удар.

Вопрос висел в воздухе, тяжелый и значимый.

Я посмотрела ему в глаза. Увидела в них страх. Страх потерять. Страх остаться одному со своими чудовищами.

— Ты предлагаешь мне стать твоим… голубем? — произнесла я, улыбнувшись.

Его брови дрогнули. В глазах мелькнула боль. Острая, мгновенная.

— А что? На голубях женятся? — спросил он, скользнув рукой по моей щеке.

— Нет, готова, — продолжила я, делая шаг ему навстречу. — Потому что я не собираюсь становиться тем, кто ждет. Я не собираюсь покидать пост адъютанта. И я не собираюсь сидеть в безопасном месте, гадая, жив ты или нет.

Я подняла руку и коснулась его щеки. Шрам под моими пальцами был шершавым, теплым.

— Я буду рядом с тобой, Анкей. Даже на войне. Если ты идешь в ад, я иду с тобой. Я тебя никуда не отпущу одного.

Он замер. Его дыхание сбилось. Рука накрыла мою руку на своей щеке, прижимая ладонь крепче.

— Это опасно, — прошептал он в мою ладонь. — Для тебя.

— Жизнь опасна, — ответила я, улыбаясь сквозь слезы. — Но жить в страхе хуже, чем умереть с любовью. Так что я готова. А за себя постоять, как выяснилось, я тоже умею. Так что… я согласна выживать для тебя. Но только рядом.

Он наклонился и поцеловал меня.

Нежно. Бережно. Как будто боялся разбить. Но в этом поцелуе была сталь. Обещание. Клятва, более прочная, чем любые уставы и присяги.

За окном шел дождь, смывая прошлое.

А в кабинете, среди старых книг и чернил, начиналась новая история.

Эпилог От Анкея

Эпилог От Анкея

Взрыв прогремел так близко, что дрогнули стены.

Не просто звук. Удар. Физический, осязаемый толчок, который прошел через подошвы сапог, вверх по позвоночнику и ударил в зубы. С потолка посыпалась пыль — мелкая, едкая, серая пудра, мгновенно заполнившая воздух. Карты на стене перекосило. Карта наступления на вражескую столицу сорвалась с одного крюка и повисла, жалко хлопая углами.

Где-то в коридоре закричали. Не от боли. От растерянности.

Я вскочил раньше, чем мозг успел обработать сигнал. Тело среагировало само. Автоматически. Так же, как много лет назад в окопах под градом заклинаний. Так же, как тогда, когда увидел карету Фландра и почувствовал, что внутри рвется поводок, державший зверя. Так же, как всегда реагировал на опасность.

Только теперь причина была другой.

Львина.

Сердце ударило о ребра. Тяжело. Глухо. Еще раз. И еще.

Я уже был в коридоре.

Навстречу бежали солдаты. Кто-то тащил ящик с боеприпасами, спотыкаясь о собственные ноги. Кто-то орал про пробоину в западном крыле. Кто-то бессвязно ругался, пытаясь удержать падающий шкаф. Воздух был густым, серым от известковой пыли, пахнущим озоном и страхом. Каменная кладка осыпалась, оставляя на полу груды щебня. Где-то наверху, пронзительно и мерзко, выла сирена магической тревоги.

Я шел вперед. Слишком быстро для своей раненой ноги. Плевать. Боль в бедре стала фоновым шумом, далеким и незначительным.

Главное — найти ее.

В груди поднималось знакомое, липкое чувство. Страх. Я ненавидел его. Ненавидел всей той яростью, которая копилась годами. Ненавидел с тех пор, как впервые увидел