Mалышка-вдова - Cидни Тейлop

Честно говоря, в каждом времени года есть то, что я люблю. Как и Лейни, я обожаю весну, когда распускаются цветы и поют птицы, когда каждый день кажется новым началом. Я люблю жаркое лето и то ощущение, когда прохладная вода скользит по коже во время плавания. Да и кто не любит осень? Когда меняются листья, жара спадает, а природа напоминает тебе, что все сбрасывает старое и умирает лишь для того, чтобы вернуться вновь, возможно, еще лучше, чем прежде. Но зима...

— Она заставляет меня чувствовать себя живой.

— А где именно?

Я сглатываю, разрывая зрительный контакт, прежде чем поднести ладони к щекам.

— Здесь, — хриплю я, физически ощущая то фантомное тепло на щеках, когда их согревает солнце в холодный декабрьский день. — И здесь. — Я убираю руки от лица и растопыриваю пальцы, шевеля ими в воздухе, словно чувствуя жар от костра на кончиках пальцев темной, морозной ночью. Затем я направляю эти шевелящиеся пальцы на сидящего рядом Иеремию, принимаясь щекотать его за бока, пока весь класс не заходится в общем копошении и хохоте.

— Так, ладно, ладно, — призывает Колин, привлекая наше внимание обратно к себе. — Я хочу, чтобы вы нарисовали то, что заставляет вас чувствовать ваше любимое время года. Это не обязательно должно быть что-то конкретное вроде цветка или снежинки. Это может быть смесь цветов, это могут быть фигуры и линии — все, что вы чувствуете, когда думаете об этом. — Он хлопает в ладоши и подходит к столу с красками, начиная раскладывать материалы и раздавать их детям.

Я пытаюсь помочь, но он останавливает меня, перехватив за запястье и требуя сесть.

Как будто я какая-то собака.

Но, черт возьми, ради него я готова на все. Так что я покорно усаживаюсь на место и жду, пока он принесет мне холст и краски, после чего утыкаюсь в свой холст, пока он устраивается на своем стуле прямо напротив меня.

Я стараюсь сосредоточиться на задаче, но его присутствие на периферии зрения меня отвлекает. Я тихонько усмехаюсь, вспомнив его подсказку о том, что рисунок может быть просто смесью цветов. Это отличная идея, и я уверена, что в итоге получится много красивых абстракций, но также уверена, что он просто хотел избавить себя от необходимости рисовать что-то реалистичное — вроде той его грустной панды.

Время от времени он отрывает взгляд от своей работы, чтобы понаблюдать за детьми. Поймав мой взгляд, он открыто улыбается и приподнимает бровь, а затем снова возвращается к тому, что рисует. Мне интересно, какое у него любимое время года и что оно заставляет его чувствовать; я заставляю себя выплескивать собственные эмоции на белую шероховатую поверхность перед собой.

В какой-то момент в комнату заглядывает Ванда, беззвучно давая нам с Колином понять, что она начинает собирать матерей на их обеденное занятие. Некоторое время спустя Колин поднимается со своего места и начинает прохаживаться по классу, тихо переговариваясь с детьми о том, что они нарисовали и почему.

Моя кожа начинает покалывать, когда он исчезает у меня за спиной; я прислушиваюсь к его голосу, который становится все отчетливее по мере того, как он переходит от одного ребенка к другому. Наконец я чувствую исходящее от него тепло прямо у себя за спиной и выпрямляюсь, чтобы ощутить легкое касание его груди к моим лопаткам.

— Расскажи мне о нем. — Его требование звучит тихо, а в словах сквозит завороженность. Я протягиваю руку к холсту, едва касаясь кончиками пальцев подсыхающей краски, размазывая полосы темных тонов по светлым.

Большая часть картины представляет собой какое-то переплетение тьмы и света. В центре холста — размытый круг желтого и золотого цветов, окруженный серым и черным, как тенью, а ближе к краям все расходится в серебристый и белый.

— Это как смотреть в окно, — говорю я ему. — Внутри тепло и тихо. Единственный свет — от свечей. — Я вытягиваю шею, чтобы оглянуться на него, и он кивает, побуждая продолжать. Я снова поворачиваюсь к холсту и веду пальцами от центра к окружающей его темной тени. — По краям обзора все черное, потому что глаза еще не привыкли к контрасту. К темноте. — Я сглатываю, мои пальцы невидяще перемещаются с черного цвета на серебристые и белые края, заполняющие углы. — Но позади тебя так ярко. Идет снег, и луна светит на мягкий белый ковер. — Откашлявшись, я опускаю руку на колени, растирая пятна краски между пальцами. — Это непривычно. Возможно, пугающе. Но... уютно и безопасно.

Он молчит за моей спиной, и все, что я чувствую — это мерное движение его груди, прижимающейся к моей спине, пока он дышит и изучает холст. Изучает меня. В ушах стоит стук моего сердца, хотя вокруг шумят дети, рассматривая рисунки друг друга.

— Понимаешь? — наконец спрашиваю я.

Его ответ звучит настолько тихо, что я едва улавливаю это короткое:

— Да.

— Идем посмотришь на мой, — говорит он уже громче, подталкивая меня плечом, чтобы я шла за ним.

Прежде чем отойти, я поворачиваюсь к Иеремии — самому старшему мальчику в группе — и возлагаю на него ответственную миссию: проследить, чтобы все приготовились к обеду во внутреннем дворике. Дети с шумом и радостными криками гурьбой высыпают за дверь.

Внизу живота и на кончиках пальцев ног вспыхивает нервная дрожь, когда я поворачиваюсь к Колину и делаю несколько шагов к его холсту. Он опускает руку мне на плечо, пока я стою перед ним и разглядываю его картину; кожа его пальцев оставляет теплый след на моей ключице.

Надо признать, в абстрактном искусстве Колин преуспел куда больше, чем в реализме. Его картина — это настоящий взрыв цвета, где контуры тьмы очерчивают каждый яркий оттенок на холсте. Небесно-голубой окаймлен глубоким темно-синим, пастельно-лиловый, напоминающий мне о Пасхе, затенен благородным королевским пурпуром. Цвета волнами и завитками переливаются по всей поверхности, складываясь в размытый узор, похожий на закат от верха до самого низа.

Колин тянется из-за моей спины и проводит пальцем по верхнему краю холста, где черная краска напоминает ночное небо, усыпанное звездами.

— Это предрассветный холод, — говорит он. Мое тело пробирает дрожь, словно я физически ощущаю ту самую утреннюю прохладу, о которой он говорит. До того, как взойдет солнце. До того, как проснутся птицы и прежде чем исчезнут последние звезды. — Безграничный. Неизведанный.

Его палец продолжает путь вниз по холсту, сквозь сменяющие друг друга светлые и темные оттенки.

— Это уютный день, — шепчет он почти отрешенно, его палец задерживается на желтых