Mалышка-вдова - Cидни Тейлop

Эта мысль вытягивает на поверхность другую, слишком хорошо мне знакомую: связь Хлои с обоими этими расследованиями. Я и раньше думал об этом — о том, как странно эта красивая, загадочная, неуловимая женщина оказывается вплетена в обе истории. Но я никогда не шел дальше и не задавался вопросом... а не связаны ли эти два преступления между собой?

И одновременно в памяти всплывают слова Хлои о том, что ей всегда интересно, почему кто-то умирает. Какое странное это было замечание, а теперь поглядите — все эти люди оказываются по уши завязаны в кровавой бойне. Откуда она могла знать? Или все-таки знала?

Я качаю головой. Капитан хмурится, заметив, судя по всему, мою внутреннюю дилемму.

— Что? — спрашивает он.

Я снова качаю головой, пытаясь избавиться от прежнего хода мыслей, продиктованного старой одержимостью и инстинктом, притупившимся без практики.

Но, несмотря на все выговоры и закатывания глаз, которые я получал от него каждый раз, стоило зайти речи о ней, я решаю быть честным. Он не идиот. Он уже предупреждал меня, когда Алексу пришлось буквально оттаскивать меня от Макса в том переулке. Когда Хлоя лежала на земле, и меня захлестнуло дикое желание броситься к ней, но я не мог оторваться от ублюдка, который причинил ей боль.

Тогда его предупреждение прозвучало мягче, чем обычно. Его рука на моем плече лежала без прежней жесткости, а в глазах читалась забота, а не злость. Ты слишком близко все принимаешь, Колин.

Я всегда был слишком близко ко всему этому. К ней.

И как бы глубоко меня ни затягивали ее темные, но тихие воды, мне в них спокойно. Я просто держусь на плаву. Не сопротивляюсь, хотя каждая клетка моего тела твердит, что должен.

— Я просто думал о... Хлое, — произношу я, и мой голос слегка ломается на ее имени. Я все еще привыкаю произносить его вслух без примеси глухого раздражения.

Капитан Барретт руководит мной уже около десяти лет, и наша работа — не сахар. Он видел меня в самые хмурые дни, но всегда умудрялся относиться ко мне с достоинством и уважением — когда я того заслуживал. В каком-то смысле он стал для меня отцом, которого мне всегда не хватало.

Я продолжаю прежде, чем он успевает что-то вставить:

— О том, что я ведь всегда считал ее как-то причастной к делу ее матери.

Губы капитана сжимаются в тонкую линию, но он кивает, призывая меня продолжать, и на секунду прикрывает глаза. Я выравниваю дыхание.

— А теперь это дело... с мужчинами, которые преследовали Хлою, и именем ее подруги, вырезанным на животе того парня. Как думаешь... — Я запинаюсь, чувствуя укол стыда за то, что озвучиваю это, ведь мы с Хлоей — наши отношения — так сильно изменились за последние недели. Я увидел ее с другой стороны, с той стороны, в существование которой я все это время отказывался верить. Я был неправ. И вот я снова здесь, никак не могу избавиться от привычки обвинять ее.

— Ты перешел с ней черту, — ровно произносит он, но без привычной язвительности. Он не ругает меня и не приказывает отступить. Это скорее констатация факта, и он ждет от меня подтверждения. Я киваю, давая ему ответ и сглатывая подступивший к горлу ком. — Ты сам себе больше не веришь, Колин. Брось это. Не теряй веру в свою интуицию. Так ты думаешь, что все это связано?

Тяжелый вздох с шумом вырывается у меня из груди.

— Еще пару недель назад я бы сказал «да, черт возьми, абсолютно». Сегодня? Возможно.

— Что изменилось?

Я переминаюсь в кресле, косясь через стекло на коллег, которые о чем-то болтают между собой или сидят за столами, уткнувшись в ноутбуки. Никто не обращает на меня внимания, но мне все равно становится жарко от того, что приходится вслух признаваться в своих чувствах к ней.

— Она... другая. С детьми и мамочками в «Доме надежды» она была такой мягкой, чуткой, будто рождена для работы с малышами, пережившими травму. И с моей матерью она была заботливой. Нежной. Но потом... — Я прокашливаюсь, вспоминая, как эта нежность Хлои мгновенно испарилась, сменившись холодом и жесткостью, стоило появиться сиделке Вере. Перед глазами вспыхивают обрывки воспоминаний прошлых лет — ее дерзкое, ледяное отношение ко всему. То, с каким безразличием она выслушала меня, когда Ричарда Соффета выловили из воды прямо во время семейного обеда. Как быстро она перешагнула через смерти собственных отчимов.

И тут же — как загораются ее глаза, когда она чистит один из своих черепов или расставляет их на стене в подвале. И как она искренне радуется, когда возится с детьми, и в ней нет ни капли этого безразличия.

Как эти две разные стороны могут уживаться в одной женщине?

— Ты умный парень, Колин, — произносит капитан, прерывая мои мысли, но я не могу избавиться от ощущения внезапного головокружения от этого разговора, будто он все это время не отчитывал меня за то, что я к ней приближаюсь.

— Думаешь, мне стоит копать дальше? Что изменилось для тебя? Ты же все это время дышал мне в спину, требуя держаться от нее подальше.

Не буду скрывать, меня это слегка задевает. Он мой начальник: если бы он велел мне копать дальше, я бы копал. Но угроза Кэролайн Старк засудить департамент — засудить меня, — если я не отстану, связывала ему руки, и я не могу его в этом винить.

Капитан Барретт выпрямляется в кресле, изучая меня так, словно читает мои мысли и сам не знает, как относиться к увиденному. Борьба. Неуверенность. Он кашляет в кулак — жест, призванный, кажется, лишь заполнить тишину, прежде чем сказать:

— Думаю, тебе пора решить, какая из этих ее сторон имеет для тебя большее значение.

Глава 24

Хлоя

— Это Хло и Колин, — говорю я в динамик. Я практически чувствую улыбку Ванды сквозь потрескивание серебристой коробочки интеркома перед тем, как ворота с жужжанием открываются. На этот раз Колин придерживает мне дверь, пропуская вперед, и проверяет, чтобы замок за нами защелкнулся. Он берет меня за руку и ведет к кабинету, где за своим столом нас уже ждет Ванда.

— Где мы нужны сегодня? — спрашивает ее Колин, пока мы идем через кабинет, а я просто не могу оторвать от него восхищенного взгляда. Он оборачивается, на его щеке обозначается ямочка от улыбки, а затем снова переводит внимание на Ванду, которая