Коронуй меня замертво - Лив Зандер

За его спиной солнце на холме становится все меньше, а дворцовые крыши ловят последний свет, удерживая его, словно тайну, которую не вырвать из сомкнутых уст.

После заката, говорил он. В роще за кладбищем. Приходи одна. Без огня. Какая разумная девушка отправится в ночь, да еще и на встречу с незнакомцем, не захватив фонарь?

— Что собираешься делать? — спрашивает матушка, когда я встаю.

Я несу миску и ложку к тазу для умывания.

— Пройдусь по округе. Посмотрю, не выронили ли воришки что-нибудь полезное, когда удирали.

— Не уходи далеко. Скоро стемнеет.

— Не уйду.

Она слышит, но не верит. Матушка сцепляет руки на колене так сильно, что костяшки белеют.

— Не пытайся быть храброй.

— Даже не знаю, как это.

Глава четвертая

Элара



Когда я выхожу на улицу и беру хорошую лампу, небо уже налилось сливовым. Аккуратно подрезаю фитиль. Масло нынче дорогое, но жизнь дороже, не хотелось бы получить нож в бок от какого-нибудь безумца, которого я не замечу в темноте. Из старого ведра для дойки я выуживаю ржавый нож и затыкаю его за пояс скорее ради приятной тяжести, чем в надежде, что им можно кого-то убить.

Кладбище погружается в ночь. Имена на надгробиях то тонут в тени, то выплывают на свет, растягиваясь и сужаясь под лучами лампы. Я пробираюсь между камнями, держа фонарь низко, так что пятно света дрожит у самых сапог. Мотыльки летят на верную смерть, оставляя на стекле кружево крыльев и преследуя меня до самой кромки леса.

Там, где ограда переходит в заросли ежевики, дороги нет. Лишь намеки на то, что здесь кто-то бывал: мальчишки, спорившие на слабо, мужчины, зашедшие справить нужду, или влюбленные, решившие погубить друг друга в нежности. Я поднимаю лампу выше, и деревья отвечают, смыкаясь теснее, над головой шелестит листва.

— После заката, говорил он, — проворчала я. — Конечно, его здесь нет. Мужчинам, которые говорят загадками, нельзя доверять… вообще что-либо, тем более пунктуальности.

Скользкая от прелых листьев земля уходит под уклон. Лампа теперь отбрасывает больше теней, чем дает утешения. Внезапно воздух становится холодным.

— Ладно! — кричу я. — Стюард? Дворцовая крыса? Красивый жилет? Если вы вытащили меня сюда, чтобы прирезать в романтической обстановке, я выставлю счет…

Чья-то ладонь зажимает мне рот.

Другая рука мертвой хваткой цепляется в запястье.

— Да ослепят тебя святые, — зло шипит мужчина мне в висок, опасно близко. — Я же просил, никакого света! Сказал же, в сумерках. А не с маяком.

Он убирает руку от моего рта. Дыхание касается щеки, незнакомец вырывает лампу из моих пальцев. Пламя взметнулось, словно готовясь к драке, но тут же с тихим хлопком погасло. Тьма захлопнулась, как ловушка.

Я больше ничего не вижу.

От представления самого худшего сердце бешено заколотилось.

— Я предпочитаю видеть нож, направленный мне в живот, — я с силой толкаю его в твердую, как железная плита, грудь. — Или вам больше нравится, когда женщины сами натыкаются на ваш нож, чтобы вы могли почувствовать себя галантным, подхватив их на сталь?

— Если бы я хотел от тебя избавиться, — бормочет он тихо и яростно, отшвыривая мою лампу в кусты, — ты бы уже очнулась в камере, где на двери даже имя твое написали бы с ошибкой.

— О, какой важный человек, — огрызаюсь я. Если я перестану спорить, то замечу, что мы все еще стоим так близко, что делим одно сердцебиение на двоих. — Если вы ждали, что я приду как послушная дурочка, то, возможно, выбрали не ту девушку.

— Я выбрал именно ту, — отрезает он. — Ты ведь все-таки пришла.

Он шевельнулся, задев меня плечом. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, я увидела четкую линию его скул в считаных дюймах от своего лица. Сквозь полог из тысяч шелестящих листьев просачиваются бледные нити лунного света, подчеркивая изгиб темных бровей и тонкую тень над полными губами. Раздражающе красив.

— Не слишком-то наслаждайтесь моментом, — бурчу я, и это напускная бравада, прикрытая остроумием. — Я пришла за ответами. И еще ничего не решила.

Он раздраженно вздыхает.

— Что ж, Элара. Хорошо, ответы…

— Перестаньте произносить мое имя так, будто имеете на это право только потому, что услышали, как мама шипела его в доме на Гаттер-лейн, — в голосе прорезается злость. — Как вас зовут-то?

Он помедлил самую малость.

— Просто Вейл4.

— Это место, а не имя.

Он лишь пожимает плечом, ничуть не смутившись.

— Ладно, Вейл, — скрещиваю руки на груди. — Откуда взялась эта проклятая Корона?

Он цокнул языком.

— Она от Смерти.

Смех подкатил к горлу, но замер, не найдя выхода.

— От Смерти, — ровно повторяю я. — И что это значит? Могильная грязь однажды утром взобралась на трон?

— Именно от Смерти, — говорит он, и в его голосе это слово звучит весомо, как удар колокола. — Давным-давно один король обманул его.

— Его? — смотрю на Вейла. — Смерть — это не кто-то. Это болезнь и гниль, отпевание и лопата.

— А жизнь — это рождение и дыхание, молитва и чудо, — он даже не вздрагивает. — Язык лукав. Смерть — это мужчина, и он ведет дела как мужчина: заводит гроссбухи, чтит долги, забирает причитающееся. А причитается ему кровь.

Когда ветер завывает в кронах деревьев, Вейл поднимает взгляд и увлекает нас обоих глубже в тень под ветвями, направляя меня рукой за талию. Прикосновение теплое, точное. И невыносимо нежное.

— И как он обманул Смерть? — выдыхаю я раздраженно.

— Сейчас это едва ли имеет значение, если только ты не пришла за уроками истории.

— Допустим, — протягиваю я. — Допустим, Смерть — это мужчина, и какой-то король его обманул. При чем тут Корона?

— Давным-давно, — начинает Вейл, — король потребовал корону, которая даровала бы все милости, о которых молят жадные люди: процветание королевству, здоровье ему самому и защиту его власти.

— Защиту власти?

— Если не считать того, что песок жизни для них рано или поздно иссякнет5, наши короли не могут умереть. Ни от хвори, ни от болезни, ни от ран. Пока они носят корону, которая буквально прирастает к черепу, если только они сами не решат ее снять.

— И Смерть просто так отдал такую корону? — спрашиваю я прежде, чем успеваю себя остановить.

— Смерть не нарушает закон, — тихо отвечает Вейл. — Но он и не прощает того, во что ему обошлось ее создание. Он вырвал струну из своего сердца и обвил ее золотом. Эта струна до сих пор внутри обруча, гудит, как оголенный нерв. Корона исполняет желания, но сердечная струна требует крови примерно каждые пятнадцать лет.