Телохранитель для пышки 2 - Рэй Харт

Максим смотрит ему вслед. Он злится, но молчит и сдерживается. Я подхожу, беру его за руку.

— Поехали.

Он через время кивает.

— Поехали.

Максим ведёт машину по-прежнему молча.

Я сижу рядом — на переднем сиденье. Я так хочу взять его за руку, но понимаю, что сейчас не самое лучшее время.

Мы едем куда-то за город. Дорога становится уже, фонарей всё меньше, деревьев — больше. Я не спрашиваю, куда. Мне всё равно. Лишь бы рядом был мой Снегирь.

Через час он сворачивает на просёлочную дорогу. Гравий хрустит под колёсами. Впереди — дом.

Одноэтажный, но уютный. С верандой и большими окнами, в которых отражается закат. Вокруг — лес, тишина, ни соседей, ничего.

— Никто не знает об этом месте, — говорит Максим, глуша двигатель. — Здесь ты будешь в безопасности.

«Не столько отдалённое место делает его безопасным, сколько то, что ты рядом со мной», — думаю я про себя.

Мы заходим внутрь.

Там приятно пахнет деревом, сухими травами и безопасностью, настоящим домом. Простая мебель, диван с мягкими подушками, на кухне — деревянный стол, грубый, сколотый по краям.

Никакой вычурности. Никакой показной роскоши.

Я оглядываюсь. И вдруг понимаю — вот оно. Место, где он живёт по-настоящему. Не в той бетонной коробке в Москве, а здесь.

— Садись, — говорит он. — Я сейчас…

— Нет. — Я останавливаю его. — Садись ты.

Он смотрит на меня удивлённо. Но покорно садится на стул.

Я нахожу аптечку быстро, по его подсказке. Стоит на полке, в пластиковом ящике. Беру перекись, вату, пластыри, бинты.

Подхожу к нему. Начинаю обрабатывать раны.

Он молчит. Я тоже молчу.

Сначала — рассечённая бровь. Промокаю, смотрю, не глубокая ли. Кровь уже запеклась, но края расходятся. Наклеиваю пластырь.

Потом — губа. Разбита, но не сильно. Просто припухла.

Синяк на скуле — его нечем обработать, только холодом. Я оглядываюсь, вижу на полке льняное полотенце, смачиваю холодной водой, прикладываю.

— Держи.

Он берёт мою руку вместе с полотенцем. Смотрит снизу вверх.

— Тебе тоже сильно досталось. — Пальцами касается моего синяка — осторожно, почти невесомо. — Больно?

— Терпимо.

— Варя…

— Потом. — Я отстраняюсь. — Ты голодный?

Он не отвечает. Я иду к холодильнику.

Открываю — там нахожу яйца, масло, хлеб, помидоры, кусок сыра. Немного, но достаточно. Я достаю всё, ставлю на стол.

Поворачиваюсь, чтобы найти нож.

И в этот момент он обнимает меня сзади.

Меня бьёт мелкая дрожь. Его руки смыкаются на моей талии, горячие, сильные. Он утыкается носом в мои волосы, дышит глубоко, шумно.

— Я думал, что потерял тебя, — шепчет мне в затылок.

Я не знаю, что ответить. Внутри всё замирает, я покрываюсь мурашками от его слов.

Он разворачивает меня к себе. Смотрит в глаза — тяжело, пристально. И целует.

Не спрашивая. Не раздумывая.

Губы — жёсткие, требовательные. Я не успеваю вдохнуть — его язык уже внутри. Целует так, будто хочет выпить меня до дна. Мои губы, мои глаза, мою шею — да, шею, на которой потом останутся следы.

Я постанываю, хватаюсь за край стола.

Он подхватывает меня под бёдра, сажает на столешницу. Холод дерева через джинсы — контраст с его горячими ладонями.

Свитер летит в угол. Я даже не заметила, как он стянул его через голову.

— Максим…

— Молчи, — шепчет он, прикусывая моё плечо. — Ничего не говори.

Пальцы возятся с замком джинсов. Пуговица не поддаётся — он рвёт её. Ткань расходится с треском.

Он стягивает джинсы вместе с бельём — грубо, нетерпеливо, одной рукой, второй придерживая меня за талию.

Я помогаю.

Мне не стыдно. Мне вообще ничего не стыдно с ним.

Он отстраняется на секунду — расстёгивает свои брюки, стаскивает их вместе с трусами. Я вижу его член — твёрдый, напряжённый, пульсирует у основания. Беру его в руку — он стонет, запрокидывает голову, и я вижу шею, мощную, с вздувшимися венами.

— Варя…

Я направляю его сама.

Он входит — резко, глубоко. Я вскрикиваю, вцепляюсь в его плечи. Он не ждёт, не даёт мне время — начинает двигаться сразу.

Жёстко. Страстно. Так, как может только он.

Стол скрипит и съезжает по полу. Меня трясёт — каждое его движение отдаётся внутри как удар. Я не могу сдерживать стоны — да и не хочу этого делать.

Он наклоняется, берёт мой сосок в рот. Сначала нежно — языком, губами. Потом жёстче — прикусывает, и я выгибаюсь ему навстречу, пальцами впиваюсь в его спину.

Он стонет. Глухо, гортанно.

— Ты моя, — выдыхает мне в грудь. — Моя. И ничья больше.

Я не отвечаю. Не могу. Только притягиваю его лицо к себе, целую — жадно, глубоко, теряясь в его глазах.

Он замедляется.

Входит медленно, почти невесомо. И так же медленно выходит. Даёт мне почувствовать каждое своё движение, каждое биение пульса внутри.

— Смотри только на меня, — шепчет.

Я смотрю. В его синие глаза — сейчас они почти чёрные, расширенные, бездонные. В них отражается всё, невысказанное за эти долгие годы разлуки.

Не отрывая взгляда, он берёт меня прямо на столе — снова жёстко, глубоко, как в первый раз. Я кончаю — с криком, с хрипом из непослушного горла.

Он чувствует, как я сжимаюсь, и перестаёт сдерживаться. Кончает внутри — пульсирует, стонет, прикусывает зубами кожу.

Мы застыли в такой позе на несколько секунд. Тяжело дышим.

Потом он поднимает меня на руки — легко, как пушинку — и несёт к дивану.

— Я не закончил, — говорит хрипло.

Кладёт на мягкие подушки. Скидывает с себя рубашку.

И тут я вижу.

На его рёбрах — огромный кровоподтёк. От грудной клетки до пояса. Тёмно-фиолетовый, почти чёрный по краям. Скорее всего, там перелом.

— Максим…

— Не сейчас, — он ложится рядом, прижимает меня к себе.

— У тебя сломаны рёбра! Я чувствую, как ты дышишь — со свистом.

— Варя, — он смотрит на меня сверху вниз. — Если я сейчас остановлюсь, я сойду с ума. Просто… будь со мной.

Я больше не спорю.

Потому что он прав. Потому что мне тоже нужно его чувствовать. Живого. Горячего. Такого любимого.

Он целует меня снова — медленно, глубоко, как будто мы не на кухне, не на диване, а где-то на жарком острове, где нет никого кроме нас. Его пальцы гладят мою грудь, живот, бёдра. Изучают заново моё несовершенное тело.

Я отвечаю. Ласкаю его плечи, спину — осторожно, обходя ушиб. Чувствую, как напряжены мышцы, как вздрагивает кожа под моими пальцами.

Он входит снова — мягко, почти невесомо. Теперь не берёт с