Телохранитель для пышки 2 - Рэй Харт

— Я люблю тебя, глупая.

Я чувствую, как слёзы снова подступают к глазам. Катятся к моим вискам горячими струйками.

— Если с тобой что-то случится, — он целует мои веки, — я тоже не стану жить. Ты поняла меня?

Я киваю. Не могу сейчас говорить. Он двигается внутри — плавно, как морской прилив. Мои пальцы запутались в его волосах.

— Поняла, — выдыхаю наконец. — Я тоже не стану жить без тебя.

Он закрывает глаза. На секунду.

Потом открывает — синие, чистые, почти прозрачные.

И смотрит на меня так, будто я — единственное, что осталось у него в этом мире.

Мы двигаемся вместе. Медленно. В унисон. Я чувствую каждую клетку его тела — горячую, напряжённую, живую.

Кончаю тихо — с дрожью и приятными спазмами.

Он следом. Пульсирует внутри, замирает, тяжело дышит у моего уха.

Мы лежим на диване. В темноте, которая наступила для нас незаметно. Его рука на моей талии. Моя голова у него на груди. Слушаю сердце. Его стук становится ровнее, тише.

— Снегирь мой, — шепчу.

— Варя… — тихо отвечает он.

И засыпает.

Я не могу уснуть, хотя чертовски устала. Смотрю на его лицо — уставшее, беззащитное, красивое. В темноте почти не видно синяков.

Он пришёл. Он спас. Он меня любит.

Я закрываю глаза.

Глава 5. День, который пахнет яичницей и тишиной

Мы просыпаемся от яркого света.

Солнце лезет в окна — не сквозь шторы, их здесь нет, а прямо, нагло, по-деревенски. Я открываю глаза и первое, что вижу — его лицо. Спящее. Беззащитное. Синяки на скуле и брови уже стали фиолетовыми, почти чёрными. Разбитая губа заживает, но ещё припухшая.

Он не бог. Не супермен. Он просто мужчина, который умеет делать больно и в ответ принимать эту боль.

Я лежу тихо, боясь громко дышать. Слушаю его дыхание — ровное, но с лёгким свистом. Рёбра. Я вспоминаю кровоподтёк на его теле, и внутри всё сжимается.

Он заслужил эту передышку. Мы оба заслужили.

Я выскальзываю из-под его руки — осторожно, как умею. Он не просыпается. Только хмурится во сне и что-то бормочет. Я замираю на секунду, потом всё же встаю.

На полу валяются мои джинсы с разорванной пуговицей, его рубашка, мои трусы. Я не краснею. Не отвожу взгляд. Это наша любовь и наша страсть.

Нахожу на вешалке его футболку. Надеваю. Она доходит почти до колен, от неё приятно пахнет деревом и настоящим запахом Максима. Иду на кухню.

Там прохладно, но я открываю окно. Впускаю воздух — аромат мокрой листвы, земли и раннего утра врывается в дом. Я ставлю сковороду на плиту, режу помидоры, взбиваю яйца.

Не тороплюсь. Я вообще сегодня не хочу никуда спешить.

Из комнаты доносится стон. Глухой, сдавленный. Я бросаю нож и бегу обратно.

Максим сидит на диване, обхватив рукой рёбра. Лицо бледное, на лбу выступила испарина.

— Тише-тише, — я сажусь рядом, кладу ладонь на его спину. — Дыши.

— Всё нормально, — он говорит сквозь зубы. — Просто резко повернулся.

— Ты как ребёнок. — Я смотрю на него в упор. — У тебя сломаны рёбра. Как минимум трещина. Нужно в больницу, на рентген.

Он морщится.

— Не сейчас.

— Когда? Когда ты упадёшь от боли в обморок?

— Варя. — Он берёт меня за руку, сжимает. — Потом. Пожалуйста.

Я вздыхаю. Он упрямый. Я это знала десять лет назад, знаю и сейчас.

— Тогда хотя бы скажи, — я смотрю в его глаза, — в какой передряге ты побывал за эти три дня?

Он откидывается на спинку дивана. Закрывает глаза на секунду. Открывает.

— Я почти добрался до твоего мужа. — Голос низкий, усталый. — Он затаился за городом. В большом доме с кучей охраны. Профессионалы, не такие, как те, что пытались тебя похитить.

Я начинаю злиться на себя — ведь это из-за меня Максим так пострадал.

— И ты полез туда один?

— Я не планировал. Варя, я же не совсем дурак. Просто смотрел, выяснял, — он трогает разбитую бровь. — Меня заметили. Началась драка.

— И что?

— Я ушёл. — Он усмехается — одними глазами, потому что губа болела. — Уверяю тебя, им от меня досталось больше, чем мне от них.

Я смотрю на его синяки, на кровоподтёк, который сейчас прячется под футболкой. И не знаю, верить ему или нет.

— Тихо, — он гладит меня по щеке. — Я здесь. Я специально не убил никого. Чтобы тебя не подставлять. Но они будут долго зализывать свои раны.

Я молчу. Потом встаю и протяжно вздыхаю.

— Пойдём завтракать.

Он улыбается — криво, из-за разбитой губы, но я вижу эту улыбку.

— Ты умеешь готовить?

— Я умею делать яичницу. — Я иду на кухню. — Это примерно половина предела моих возможностей.

— Мне достаточно.

Он с трудом садится за стол. Я выкладываю на тарелки яичницу с помидорами, режу хлеб, наливаю чай. Просто. По-домашнему.

Мы едим молча. Не потому, что не о чем говорить. Просто не хочется нарушать эту благодатную тишину.

За окном поют птицы. Солнце светит в окно, и пылинки танцуют в воздухе. Я смотрю на его руки — большие, в ссадинах, но как бережно он держит вилку.

— Варь, — говорит он, не поднимая головы. — Спасибо.

— За что?

— Что ты есть у меня.

Я не знаю, что ответить. Просто накрываю его ладонь своей.

День течёт медленно, как неглубокая река.

Мы не говорим о Михаиле. Не говорим о полиции. Не говорим о том, что будет завтра. Мы просто существуем — вместе.

Он лежит на диване, я сижу рядом, читаю вслух какую-то старую книгу, которую нашла на полке. Потом он засыпает на два часа. Я смотрю на его лицо и считаю морщинки у глаз, которых не было десять лет назад.

Потом просыпается — и начинается заново.

Не спрашивая. Не раздумывая.

Он тянет меня к себе, и я не сопротивляюсь. Его руки помнят моё тело. Мои губы помнят его вкус.

Сначала медленно, лениво, как будто мы греемся на солнце. Он целует мои ладони, запястья, впадинку на локте. Я глажу его волосы — мягкие, тёмные, совершенно непослушные.

Потом быстрее. Жёстче. Он сажает меня сверху, и я двигаюсь сама — чувствую, как он заполняет меня, как напрягаются его мышцы. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его, но он перехватывает инициативу — переворачивает, прижимает к себе, входит снова.

Мы падаем на пол, на плед, на подушки. Я уже не знаю, где заканчиваюсь я и начинается он.

— Люблю тебя, — шепчет мне в