Подари мне второй шанс - Майарана Мистеру

У дверей стоял караульный в тёмном, не из наших. Он посмотрел сквозь меня и отступил в сторону.

Корнелия отпустила мою руку.

— Ступайте.

Комнату освещали два магических огня в изголовье. Кровать была разобрана. На столике стоял графин с водой и лежала маленькая коробочка.

Он стоял у окна спиной ко мне, ещё в мундире.

— Закрой дверь.

Я закрыла. Он повернулся.

Между нами было шагов десять, и на этих десяти шагах меня рассмотрели сверху вниз, медленно, будто прикидывали цену и находили её завышенной. Ни удовольствия на лице, ни интереса. Халат вдруг сделался очень тонким.

В прошлый раз он встретил меня у порога и сказал: «Не трясись. Я не кусаюсь». Забрал у меня из рук халат, усадил, дал вина и говорил со мной, пока я не перестала стучать зубами.

Сейчас он молчал.

— Развяжи, — велел он.

Сердце глухо забилось в груди. Он серьезно?

Я развязала пояс. Халат соскользнул с плеч на пол.

Он не двинулся ко мне. Взял со столика коробочку, открыл, вынул что-то мелкое и белое и швырнул через всю комнату.

Пилюля упала мне под ноги.

— Пей.

Голос был ровный и глухой, будто он распоряжался насчёт лошадей.

Я наклонилась и подняла её. Круглая, шершавая, лёгкая. В прошлой жизни мне её тоже дали, и я так тряслась, что уронила, и она укатилась в щель между половицами, а сказать вслух я побоялась.

Я налила себе воды.

— Ты слышала, что я сказал?

Что не так? Почему он такой грубый?

— Да, ваша светлость.

Он смотрел ещё секунду. Потом расстегнул ворот мундира и ушёл в купальню.

Я опустилась на колени у кровати. Щель нашлась сразу, третья половица от ножки, тёмная полоска в палец шириной. Пилюля ушла в неё легко и беззвучно.

Воду я выпила до дна и поставила стакан ровно.

За стеной шумело.

Кажется, в этот раз он принял меня не за трусливую невесту, а за продажную девку.

Ну и пусть. Пусть, что хочет думает.

Прости меня. Не знаю, кому это я, но прости, другого способа тебя вернуть у меня нет.

Он вышел через четверть часа в одних брюках, с мокрыми волосами. По груди и плечам шли старые белые шрамы. Пахло от него чем-то терпким.

Я стояла у кровати.

Он подошёл вплотную, взял меня за подбородок и поднял мне лицо. Пальцы были горячие. Зрачок разошёлся почти на всю радужку, и от золота осталась тонкая каёмка.

— Хоть что-то у тебя бывает не на продажу?

— Ваша светлость…

— Молчи.

Пальцы соскользнули с подбородка на горло и легли поперёк, не сжимая. Я задрала голову и стояла, боясь глотнуть.

Он повёл ладонью вниз, по ключице, поддел пальцем ворот сорочки и потянул. Шёлк треснул от горла до плеча, и звук вышел неприлично громкий.

Я дёрнулась прикрыться. Он перехватил обе мои руки одной своей и отвёл в сторону, и второй рукой стащил разорванное с плеча, до локтя, и ещё ниже.

И стал меня рассматривать.

Долго. Молча. Так, что у меня жаром пошло по щекам и по груди, и я не знала, куда девать глаза, и смотрела в стену поверх его плеча.

Полтора года назад он в эту минуту накинул мне на плечи одеяло. Сказал, что в комнате холодно.

— Смотри на меня.

Я посмотрела. У него дёрнулась мышца на скуле, и он взял меня за талию, обеими руками, и сжал так, что я охнула. Пальцы у него были железные. Наверняка останутся синяки, подумала я, и додумать не успела.

Он поднял меня и бросил на кровать.

Он меня не целовал. Ни разу за всю ночь. Всё было жарко, быстро и грубо, без имени, без единого слова, без вопроса, больно мне или нет. Я ждала совсем другого. Я до последнего ждала, что он сейчас остановится, посмотрит на меня и всё станет как тогда.

Дважды я вскрикнула, и он замер на секунду, и на этой секунде мне показалось, что вот оно.

Магические огни погасли сами. В темноте не осталось ничего, кроме его рук и его жара, и я цеплялась за него и ненавидела себя за то, что цепляюсь. К середине ночи я перестала понимать, где кончаюсь я и начинается эта постель.

Так до самого рассвета, и ни слова.

Уснула я, когда за окном уже серело.

Разбудил меня шорох его одежды.

Всё тело болело. Простыня сбилась в жгут, на плече темнел синяк, второй на бедре. Я подтянула одеяло к горлу и села.

В комнате пахло нашим потом и близостью. На полу валялась моя разорванная сорочка, и халат там же, где я его вчера уронила.

Он застегнул последнюю пуговицу и обернулся.

Гон схлынул, это было видно сразу. Глаза стали прежними, золотыми и ясными, ни тумана, ни голода. Он посмотрел на меня, и я поняла: за всю ночь он ни разу меня толком не рассмотрел. А теперь рассматривал.

Он сунул руку за отворот мундира и бросил что-то на кровать.

Оно упало на одеяло у моих коленей и мягко звякнуло. Чёрная чешуя, матовая. Плата.

Как монету на стол шлюхе в трактире, развернулся и направился к выходу.

Я не притронулась к ней. Я смотрела ему в спину, и у меня горели уши.

— Ты об этом пожалеешь, Дориан де Варг.

Он остановился в дверях. Не обернулся.

— Ещё вчера пожалел.

И вышел.

Глава 3

Дверь за мной закрылась, и я осталась одна в галерее восточного крыла.

Дом ещё спал. За высокими окнами серело, внизу глухо гремела вёдрами кухня. Я стояла босиком на холодном паркете, в халате поверх разорванной сорочки, и в кулаке у меня лежала чешуя.

Она была тёплая. Я пронесла её через полдома, и она не остыла, будто я держала за палец что-то живое.

На повороте галереи мне встретился человек в тёмной форме, из свиты коменданта. С папкой под мышкой, с неприметным лицом.

Холт. Так его вчера окликнул комендант, уходя с бала, одним словом, через плечо, и другого имени у этого человека я не слышала.

Он посторонился, пропуская меня, и коротко наклонил голову. Ни любопытства во взгляде, ни ухмылки, а ведь по мне всё было видно: халат, босые ноги, распущенные волосы.

Я его запомнила. Наверное, потому, что он один во всём этом доме посмотрел на меня как на человека, а не