Подари мне второй шанс - Майарана Мистеру

Фелма ждала у дверей моих покоев. Открыла рот, посмотрела мне в лицо и закрыла.

— Воды, — сказала я. — Горячей.

Пока грели воду, она стащила с меня сорочку и охнула.

Синяки уже проступили. На талии, с обеих сторон, по четыре тёмных пятна от пальцев. Ещё на плече. Ещё на бедре. Я посмотрела на себя в зеркало и отвернулась.

— Ирод, — прошептала Фелма. — Чтоб ему…

— Фелма.

— Молчу, молчу.

В лохани она тёрла меня осторожно, как после болезни, и вполголоса ругала всех подряд: дракона, Эшфордов, воду, что долго грелась, шёлк, что расползся. Я сидела, обхватив колени, и смотрела на чешую. Она лежала на табурете рядом. Самая дорогая вещь в этой провинции.

Плата за ночь.

В прошлой жизни он вручил её мне в руки. Взял мою ладонь, положил чешую и закрыл сверху моими же пальцами, а потом подержал так, недолго, будто грел. Он ничего тогда не сказал, только посмотрел, и от этого взгляда я неделю спала вполглаза.

Сегодня он бросил её на кровать, как шлюхе.

Ну и пусть. Пусть, пусть, пусть.

Голову она мне мыла молча, только раз, отжимая волосы, буркнула, что пятнышко на месте, не сошло и не выросло, и то хлеб.

На месте. Я сидела в остывающей воде, и по спине у меня шёл холод, к пятнышку никакого отношения не имевший. Всю эту ночь мои волосы были распущены и рядом были его руки, его глаза и его рот.

Видел или нет? Тёмная спальня, погасшие огни, ему было не до разглядывания. А если видел? Что оно ему сказало, это пятнышко, человеку, который читает людей по складкам на перчатках?

Я запретила себе об этом думать. Получилось как всегда.

Фелма закутала меня в простыню и всё-таки не выдержала:

— Обидел он вас, миледи?

Я посмотрела на неё. Милая, верная Фелма. Расскажи я ей правду, любую из моих правд, она бы поседела на месте.

— Нет. Так было нужно. Теперь всё будет хорошо.

— Дай-то небо. — Она начертила в воздухе охранный знак, по-деревенски размашисто. — А чешуйку куда денете? Небось в сейф велят отдать?

— Не велят.

Сама справлюсь. Эта мысль пришла ещё там, в спальне, когда за ним закрылась дверь, а к утру отлежалась и затвердела. Он ясно показал, кто я для него. Прекрасно, ваша светлость. Счастливого пути в столицу, дальше я как-нибудь без вас. Всё, что нужно было, вы мне уже дали.

К полудню дом гудел.

Слуги смотрели на меня во все глаза и кланялись ниже вчерашнего. Экономка лично принесла мне отвар и печенье. За обедом Корнелия сияла так, будто я привезла в дом победу с войны.

Собственно, я её и привезла. Просто война была лежачей.

Восточное крыло с утра стояло нараспашку: проветривали. Комендант съехал на рассвете, не простившись с хозяевами, и Корнелия за обедом дважды назвала это военной прямотой, а один раз, забывшись, хамством.

Меня о ночи никто не спрашивал. Невесту о ночи гона расспрашивать не принято, да и что тут спрашивать: жива, на ногах, честь дому принесла.

— Я послала за портнихой, дитя моё, платье пора подгонять, — говорила Корнелия, разливая кофе. — Списки гостей я взяла на себя, вы после взглянете. Ваш батюшка прибудет накануне торжества, он пишет, что дела не отпускают его раньше.

Вилка у меня в руке не дрогнула. Я донесла её до рта, прожевала и только потом разрешила себе услышать это по-настоящему.

Отец. Живой, тёплый, недовольный делами. Через пять дней я увижу отца.

— Чудесно, миледи, — сказала я.

После обеда Корнелия пришла ко мне с шалью. Тонкая работа, серый шёлк с серебряной нитью.

— Это шаль моей матери, дитя моё. Я хочу, чтобы она была вашей.

— Благодарю, миледи. Она прекрасна.

— Это вы прекрасны. — Она накинула шаль мне на плечи и расправила, и руки её задержались. — Вы даже не понимаете, что вы сделали для этого дома. Такая честь приходит раз в несколько поколений.

Я скромно опустила глаза. Честь. Четыре пятна с одного бока, четыре с другого и кровавое на простынях в гостевой комнате.

— Кстати, милая. — Голос у неё сделался лёгким, почти небрежным. — Такую вещь нельзя держать в спальне. Я распоряжусь, её уберут в сейф. У нас надёжный сейф, ещё от покойного лорда Эшфорда.

— Не нужно, миледи.

— Милая?

— По традиции чешуя вручается невесте и хранится у неё до алтаря. Как её приданое. — Я подняла глаза и улыбнулась. — Вы же сами учили меня чтить традиции. Я стараюсь быть хорошей ученицей.

Корнелия улыбнулась в ответ. Губы улыбнулись, взгляд сделался острым, как кинжал.

— Разумеется, дитя моё. До алтаря.

Она помолчала, поправляя на мне шаль, и добавила, глядя куда-то в узор:

— Вы повзрослели за эти дни, милая. Прямо на глазах.

— Благодарю, миледи.

— Это не был комплимент.

Мы посмотрели друг на друга. Наверное, впервые за обе мои жизни по-настоящему: две женщины, глаза в глаза. Что-то она во мне почуяла, старая лиса. Понять не поняла, но пальцы её сами нашли жемчуг на шее и погнали бусины по кругу.

— Отдохните перед ужином, — сказала Корнелия и вышла.

Она ушла, шурша юбками, и связка ключей на её поясе отзвенела вниз по лестнице.

Ардженты отбывали под вечер, с фонарями.

Бинейла расцеловала воздух у моих щёк и наказала беречь себя. Люциан склонился к моей руке.

— Берегите себя, дитя. — Губы у него были сухие, как бумага. — И своё приданое. Такие вещи меняют судьбы домов.

— Благодарю, милорд. Постараюсь оправдать.

Он поднял на меня глаза и секунду не отпускал мою руку. Мне показалось, он услышал в ответе больше, чем я туда положила. Потом выпрямился, и лицо у него снова стало прощальным.

Селестина обняла меня у самой кареты, порывисто, по-девичьи.

— Я так за вас рада, — зашептала она мне в ухо. — А правда, что у него глаза как у зверя? Вам было очень страшно? Расскажете потом, по секрету?

— Непременно.

— Теперь вы самая завидная невеста провинции. — Она отстранилась и посмотрела на меня ясно и ласково. — Дэмиану так повезло.

— Дэмиану повезло, — согласилась я.

Кареты тронулись. Мы с Корнелией стояли на крыльце и махали вслед, и я думала, что Люциан уже записал мою чешую в будущие активы. Дом