Пышка в разводе. Пончик будет дуться! - Вера Ланская

— Что такое? — спрашивает он, заметив мою улыбку.

— Ничего, — на выдохе выдаю, — Просто уже вижу лицо твоей мамы, когда мы приедем.

Он улыбается.

Думает, я про платье.

Про помаду.

Про маникюр.

А я — про чемодан.

Про дырки.

Про винную футболку.

Про записку, аккуратно положенную рядом с шортами.

Пусть встречают невестку. А получат — сюрприз.

— Посадка началась. Пойдём?

— Пойдём, Мехмет. Полетим.

Я как раз за этим и собралась — расправить крылья.

Ну и тебе подрезать.

Чтобы не улетел слишком далеко.

Самолёт набрал высоту, и я наконец надела наушники.

Мехмет рядом, полулежит, дремлет, как будто за его спиной не половина сюжета турецкой мелодрамы.

А я… я смотрю турецкую мелодраму.

Скачала заранее.

Новая серия, всё как надо: длинные ресницы, влажные глаза, герой в чёрной рубашке и драматическое молчание.

"Любовь — это когда даже в тишине ты слышишь её сердце", — шепчет он ей на фоне минарета.

Я пихаю в рот жвачку и фыркаю.

Какая, к чёрту, любовь.

Хотя…

А я ведь тоже любила.

Ну, или думала, что это любовь.

Когда он познакомил меня со своей мамой — я была уверена, что это знак. Что всё серьёзно.

И, пожалуй, это действительно был знак. Просто я его не поняла.

Воспоминание всплывает яркое, как пятно от кофе на белых джинсах.

Турция.

Домик с террасой, виноградом над входом и мамой.

Мамой, которая не говорит по-русски вообще.

И я — которая по-турецки говорит, в лучшем случае, на уровне "магазин, здравствуйте, булка".

Я нарядилась, как будто иду на вручение премии: платье, каблуки, макияж.

Мы подходим к двери, я волнуюсь, он жмёт мою руку и говорит:

— Моя мама тебя очень ждёт. Она полюбит тебя сразу.

Я делаю шаг… и ломаю каблук.

Прямо у порога.

Хруст, кривой корпус, меня ведёт вбок, я цепляюсь за дверной косяк и вваливаюсь в дом, как гостья из мексиканского ситкома.

Мама сидит на диване.

Вся такая сдержанная, в платке, глаза — как у директора школы.

Я ей улыбаюсь. Она мне — нет.

Мы сели за стол.

Женщина со сдвинутыми бровями — напротив, я — чуть боком, чтобы не видно было сломанную шпильку, которую я стыдливо поджала под стул.

Мехмет что-то говорит по-турецки, я киваю.

Потом мама говорит что-то, явно обращаясь ко мне.

Я смотрю на него.

Он переводит:

— Мама спрашивает, хочешь ли ты айран.

Я радостно киваю.

— Айран, да! Айран очень вкусно! Айран супер!

Хозяйка кивает, но не улыбается.

Наступает неловкая пауза. Я в отчаянии достаю телефон, открываю переводчик и набираю:

"Спасибо, всё хорошо."

Нажимаю на озвучку. Телефон громко говорит что-то по-турецки.

Мама смотрит на меня, потом на телефон.

Тут срабатывает реклама.

"Качайте Яндекс. Переводчик — и больше никто не будет вас не понимать!"

Где-то внутри меня что-то умерло.

Мы так и сидели.

Молча.

Смотрели друг на друга через тарелку с фаршированным перцем и пытались не вызвать международный конфликт.

Когда мы вышли, я спросила:

— Ну что она сказала?

— Она сказала… ничего. Просто посмотрела.

Ага. Посмотрела. Так, будто оценила сразу: фигура нестабильна, турецкий мёртв, айран хвалила слишком громко.

Я вернулась в самолёт мыслями.

Экран передо мной снова показал главного героя, который нежно прижимал свою возлюбленную к груди, на фоне заката.

Я сделала потише.

Мне хватило своего кино.

Сюжет покруче.

Финал — пока открытый.

Когда приехала пахло свежей выпечкой, специями и чем-то ещё — немного враждебным.

Он не описывается словами, но им пропитывается всё — воздух, стены, взгляды.

Особенно — взгляды.

Мы сели за низкий столик во дворе.

Фонарики на террасе, плетущаяся зелень, тарелки, заполненные до краёв: мясо, рис, овощи, лепёшки.

Праздник живота и проверка на выносливость.

Мехмет сиял. Свекровушка бегала между кухней и столом, как капитан на корабле. Чайники, подносы, баночки.

Наливала, подносила, хлопала сына по плечу.

Я сидела, как положено — с улыбкой.

В халате в душе, но в платье — здесь.

— А ты готовишь ему хоть? — спрашивает она резко, обратившись ко мне, с тем выражением, когда человек заранее уверен, что ответа нет.

— Конечно готовлю, — кивнула я, — Особенно солёное. Очень. Прямо чтобы надолго запомнил.

Уголки губ дрогнули.

У Мехмета покраснели щеки.

Он быстро поднёс ко рту стакан с водой, кашлянул и ничего не сказал.

Но я помню, как он давился тем пиде.

А я помню, как потом ел макароны, не солёные вообще, с таким выражением, будто наконец понял, что такое жизнь.

— Молодец, — прорычала женщина.

Она принесла сладости — пахлава, лукум, печенье с кунжутом. Подошла к каждому, налила чай.

Всё чётко, без слов, как будто в голове у неё таблица: «кто сколько съел и что о нём подумать».

Мехмет заулыбался ещё шире.

Откинулся на подушку.

— Мне нравится жить в России. Всё хорошо. Работа есть. Стабильно. И рядом… Лариса.

Я подняла глаза.

Он сказал это с такой интонацией, будто я — это главный бонус к жизни в холодной стране.

Он посмотрел на меня, как бы между делом, а я улыбнулась.

Широко.

Почти искренне.

— Ну конечно, — подтвердила я, — Всё как нельзя лучше.

И потянулась за пахлавой.

Внутри меня уже булькало