Пышка в разводе. Пончик будет дуться! - Вера Ланская

Глава 7

Лариса

Утро в турецком доме началось как по расписанию: петух где-то крикнул, кондиционер тарахтел в полудрёме, во дворе уже пекло.

Я проснулась раньше него.

Сидела на краешке кровати, в пижаме с надписью "Sweet dreams, liar", потягивала воду из бутылки и ждала.

Ждала свой момент.

Мехмет проснулся довольный.

Потянулся, зевнул, поцеловал меня в щёку — уже с привычкой.

Словно ничего не было.

Как будто это и правда наша совместная романтическая поездка, а не медовый удар по нервам.

— Сегодня на море? — спросил он потом, как школьник, которому пообещали мороженое.

— Конечно, — ответила я. — Отдохнём, загорим… Освежимся.

Он засуетился.

Начал рыться в вещах.

— Где мои плавки? Красные. С ананасами. Ты, кажется, паковала…

Я встала, открыла чемодан, вытащила аккуратно сложенные вещи. Передала ему шорты.

Смотрю в глаза.

Молчу.

Он берёт, разворачивает…

И замолкает.

Тишина.

Шорты всё ещё красные.

Всё те же ананасы.

Но теперь — с вентиляцией.

Аккуратные дырки по обеим сторонам, ровно там, где мужская уверенность особенно уязвима.

Прямо на яичках.

Сквознячок из истины.

— Что это?.. — спрашивает он глухо.

— Моль, — отвечаю с выражением лица женщины, пережившей гораздо больше, чем кулинарные курсы, — Съела.

Или турецкая карма.

Кто разберёт?

Он поднимает взгляд.

Я улыбаюсь.

Не злорадно.

Спокойно.

Как врач, сообщающий диагноз.

— А футболка?.. — Он судорожно роется в чемодане. — Белая. Любимая…

Достаёт. Видит пятно. От вина. Размытое, тёмное, как совесть.

И рядом записка.

Маленькая. Аккуратная.

"Носи с гордостью. А лучше — не носи вообще."

Он молчит.

Присел на кровать. Смотрит в шорты.

В лицо читается много чувств. Основное — ступор.

— Лариса… это что?..

— Это правда, Мехмет. В компактной, удобной упаковке. Ты же любишь комфорт.

Я встаю.

Потягиваюсь.

Берусь за солнцезащитные очки и широкополую шляпу.

— Ты идёшь? Или будешь пересчитывать ананасы?

Он снова смотрит на шорты. Переваривает.

Я слышу, как его мама зовёт снизу:

— Меееехмеет! Завтрак готов!

— Передай ей, — говорю я, — что у её сына сегодня лёгкий сквозняк в жизни. Пусть не простынет.

Я выхожу на террасу.

Солнце светит ярко.

У меня хорошее настроение.

Очень.

Пожалуй, лучшее за последние полгода.

А у него — дырки.

В шортах.

И в иллюзиях.

Не успела я спуститься на террасу и налить себе чаю, как сверху донёсся нервный возглас:

— Лариса!

Секунда паузы.

— Ларисааааааа!

Я вздохнула. Медленно повернула голову.

На лестнице стояла она.

Турецкая мама.

В халате, с поджатыми губами и выражением на лице, как будто я лично разбила ей фарфоровую вазу времён Османской империи.

— Это что такое?! — взвизгнула она, вытягивая перед собой…

Да.

Эти самые шорты.

С дырками.

В двух стратегических местах.

За ней маячил Мехмет, бледный, как айран в стакане, с таким видом, будто он хочет исчезнуть в ковёр и стать частью узора.

— Это… — она дрожащим голосом обратилась то ли к шортам, то ли к небу, — это же те самые трусики! Я ему покупала! С ананасами! С любовью!

Я поставила чашку на блюдце. Очень аккуратно.

Смотрю. Молчу.

— Кто?! Кто это сделал?! — продолжала мама, вжав в ткань руки, как будто пытается реанимировать добродетель. — Это же… это же оскорбление! Преступление против сына! Сквозные раны! В плавках!

Мехмет сделал робкий шаг вперёд:

— Мама… пожалуйста…

— Нет! — отрезала она, повернувшись к нему с такой страстью, будто сейчас отшлёпает невестку тапком. — Это не ты сделал! Ты не мог!

Это она! — и ткнула пальцем в меня. — Она! Почему?! Почему?!

Я встала.

И подошла ближе.

Смотрю ей прямо в глаза.

— Знаете, а я думала, вы заметите. Там, между прочим, работа тонкая. Почти ювелирная. Ножнички, аккуратность, тепло души. И, знаете, это не трусики. Это предупреждение, что я его как тузик грелку.

Мама села. Просто опустилась на подушку, как опера на третий акт.

Подхватилась за сердце.

— Ах… у меня давление… я это чувствовала…

Он изменился. Он стал… резкий. Секущий.

Мехмет пытался как-то шептать, что «всё хорошо», «мама, не надо», но было поздно.

Сцена шла.

И зрители — соседи за забором — уже, возможно, слушали.

— Я его растила! С любовью! Кормииила! А он… а теперь… теперь дырки! КАК….

Я подошла ближе, положила шорты на стол рядом с её блюдцем.

— Пусть будут в доме. На память. Как символ. Он вам потом объяснит. Если решится.

Мехмет молчал.

Он знал.

Знал, что началось.

А я?

Я улыбнулась.

Взяла себе ещё пахлавы.

И вернулась на террасу.

Отличное утро.

Драма. Комедия.

А я — в главной роли.

Глава 8

Лариса

Ночь. Турецкая.

Звёзды как вырезанные дырки в чёрной ткани.

Воздух стал хоть немного терпимее, и я вышла на террасу — проветрить голову после дня, полного дыр, театра и сладкого, которое не заедает обиду.

Села на лавку у ворот.

Тихо. Пахнет пылью, жаром и жасмином.

Сижу, думаю.

На душе странно