Развод: Проживу без тебя! - Зина Зиночкина

я кивнула на шкатулку, которую так и принесла с собой на кухню. — Деньги из «холодильника», карту заблокировал… Даже мамины сережки выгреб. Сказал — компенсация за моральный ущерб.

Вика замерла с ножом в руке. Её глаза, подведенные жирным черным карандашом, сузились.

— Моральный ущерб? — её голос стал тихим и опасным. — Это он, значит, ущербный? Двадцать лет жрал твои котлеты, жил в твоей квартире, ездил на машине, которую ты фактически оплатила своими подработками, и теперь он ущербный? Крыса помойная.

— У меня пятьсот рублей в кошельке, — я закрыла лицо руками. — Я не знаю, как мне до аванса дожить. И за квартиру платить надо… Кран этот чертов течет…

— Кран починим, — Вика решительно пододвинула ко мне бутерброд. — Ешь. Сейчас сахар в крови поднимем, и мозг заработает. Нам нужен план. Юридически квартира твоя, тут он не подкопается. Но на что-то тебе нужно вставать на ноги. Ты в «Экономе» сколько получаешь? Гроши! Тебе с твоими талантами…

— Какими талантами, Вик? — я горько усмехнулась. — Я — старший продавец. Мой талант — отличать свежую сметану от просрочки.

— Не ври мне! — Вика хлопнула ладонью по столу. — А кто на мой день рождения торт «Медовое облако» пек? А на свадьбу моей сестры — тот трехъярусный шедевр, который гости чуть вместе с подносом не съели? Ты кондитер от бога, Варя. Просто Стас твой, чтоб ему икнулось, вечно ныл, что продукты дорогие и кухня в муке. Забила ты на себя ради этого павлина.

Я молчала. Это была правда. Последний раз я пекла что-то серьезное года три назад. Стас тогда устроил скандал из-за счета за электричество и счета из кондитерского магазина, где я купила хороший бельгийский шоколад. «Мы на машину копим, Варя, а ты деньги в унитаз спускаешь со своими бисквитами», — кричал он. И я сдалась.

— Ладно, — Вика прищурилась, лимонная долька исчезла в её рту. — Давай думать. Нам нужны «живые» деньги. И много. Сюсина его так просто не отпустит, она его выжмет и выкинет, но пока он при ней — он будет пакостить. Что у нас в тылу?

Я пожала плечами.

— Ничего. Квартира вот…

— А дача? — вдруг спросила Вика.

Я замерла. Про дачу в Сосновке я не вспоминала уже лет пять. Старая бабушкина изба на шести сотках, заросшая иван-чаем и малиной.

— Да какая там дача, Вик? — отмахнулась я. — Стас её ненавидит. Называл «гнилым сараем». Всё требовал, чтобы я её продала, а деньги ему в бизнес вложила. Или в машину. Я не дала. Это же бабушкино… родовое. Мы там даже не были ни разу за последние годы.

— Вот именно! — Вика торжествующе ткнула в меня пальцем. — Стас считает её хламом. Он про неё в своем угаре с Леонорой даже не вспомнит. А участок в Сосновке сейчас знаешь сколько стоит? Там же газ провели в прошлом году!

— Вика, я не могу её продать, — я покачала головой. — Там дом старый, но крепкий. Бабушка говорила, там стены из лиственницы.

— А я и не говорю — продавать, — Вика хитро улыбнулась. — Я говорю — это твой резервный фонд. Твой тыл. Понимаешь? Если станет совсем туго — там можно жить. Или сдать. Но главное — Стас про неё забыл. Он думает, что ты тут в четырех стенах без копейки подохнешь и приползешь к нему сапоги лизать.

Я представила себе лицо Стаса, если бы он узнал, что я не просто выживаю, а имею какой-то план.

— У меня документов на неё нет здесь, — спохватилась я. — Они в папке были, в шкафу…

Мы бросились к шкафу в прихожей. Я лихорадочно перерыла все бумаги. Счета за свет, гарантийные талоны на сломанный миксер, какие-то старые страховки… На самом дне, в старой пожелтевшей папке, лежало свидетельство о праве на наследство.

Варвара Дмитриевна Зимина. Дача в поселке Сосновка.

Я прижала бумагу к груди. Она была прохладной и шершавой.

— Есть, — выдохнула я. — Он её не забрал. Видимо, побрезговал «старой бумажкой».

— Ну и дурак, — Вика обняла меня за плечи. — Значит так. Сегодня суббота. У тебя выходной?

— Да.

— Завтра поедем в Сосновку. Посмотрим, что там и как. А сегодня — допиваем коньяк, идем в ванную, смываем с себя этот «семейный уют» и начинаем думать, как нам превратить твои пятьсот рублей в пятьдесят тысяч.

Я посмотрела на Вику, потом на чашку с незабудками, потом на пустую шкатулку. Коньяк приятно кружил голову, но в ней впервые за сутки стало ясно.

— Он заблокировал карту, Вик. Но он не может заблокировать меня.

— Золотые слова, мать! — Вика снова наполнила чашки. — За новую фамилию! Ну, в смысле, за старую-новую. Скоро ты у нас снова будешь не «приложением к Зимину», а Варварой Дмитриевной.

Я сделала глоток и посмотрела в окно. Туман начал рассеиваться. Где-то там, в ЖК «Панорама», Стас наверняка сейчас пил кофе из кофемашины, за которую мы отдавали две мои зарплаты, и чувствовал себя победителем.

Пусть чувствует. Чем выше он сейчас взлетит, тем больнее будет падать, когда он поймет, что забрал из этого дома только металл и бумагу, а всё самое ценное — мой хребет и мою силу — он забрать не смог. Потому что он никогда не знал, на чем на самом деле держался наш дом.

— Вик, — позвала я подругу.

— А?

— А смеситель мы завтра починим? Он капает… раздражает.

— Починим, Варя. И смеситель починим, и жизнь починим. Главное, что рыба сгорела. Это к счастью, примета такая есть. Я только что её придумала.

Я впервые за эти бесконечные часы негромко, но искренне рассмеялась.

Глава 5

Понедельник — это всегда испытание, но первый понедельник «после» казался мне восхождением на эшафот под прицелом сотен любопытных глаз. Ноябрь за окном окончательно превратился в серое ничто, а наш супермаркет «Эконом-Корзина» встретил меня привычным гулом холодильников, который сегодня звучал как издевательское жужжание роя мух.

Я переступила порог служебного входа, и в нос сразу ударил запах залежалой капусты и хлорки. Раньше этот запах означал стабильность. Сегодня он пах моим поражением.

— Варвара Дмитриевна, вы как? — Ленка, наша кассирша, подскочила ко мне еще в раздевалке. Она старательно пучила свои густо накрашенные глаза, в которых сочувствие мешалось с таким жгучим любопытством, что мне захотелось закрыться в шкафчике.

— Жива, Лен. Работы много, давай по местам, — ответила я, натягивая синюю форменную жилетку.

Ткань была жесткой, застиранной и неприятно холодила плечи. Я посмотрела на свою правую руку. На безымянном пальце отчетливо виднелась светлая полоса — кожа