Ридрих. Она моя сестра. Книга 1 - Анастасия Миллюр

Значит, либо игра была гораздо глубже, чем я предполагал — и эта новая роль мученицы была рассчитана на какой-то неочевидный пока выигрыш, — либо…

Либо я имел дело с полнейшим идиотизмом. С хаосом, который не подчинялся никаким законам стратегии и потому был в тысячу раз опаснее любого расчетливого врага.

Презрение во мне закипело с новой силой, но теперь в нем уже не было снисхождения. Сквозь него пробивался холодный, острый интерес.

— Где доказательства? — спросил я, и в голосе прозвучала сталь, заставившая директора вздрогнуть.

— Юбки моей дочери стали внезапно задираться без чьей-либо помощи. Сейра Азалия была рядом, а кроме нее никто не мог обладать такой силой…

Я медленно перевел взгляд на женщину, давая ей понять всю ничтожность ее «доказательств». Тень за спиной колыхнулась — Малькут ощутил мое презрение и ответил на него легким движением, едва заметным для тех, кто не знал его природы.

В воздухе повисла тягостная пауза. Даже директор потупил взгляд, понимая абсурдность обвинения.

— И она оклеветала мою дочь прямо при мне и сейре Гассе, — нервничая, добавила женщина, ломая тишину.

В этот момент некстати меня накрыл откат от переиспользования силы, в виски будто вогнали раскаленные гвозди, и естественная аура Малькута просочилась наружу.

Страх в комнате загустел, приняв новую форму ужаса перед чем-то древним и беспощадным. Краем глаза я увидел, как Азалия бросила на меня испуганный взгляд — наконец-то хоть какая-то адекватная реакция. Хорошо. Значит, инстинкт самосохранения у нее все же есть.

Но тут же ее лицо снова приняло выражение натянутой невинности, и внутреннее раздражение снова заструилось во мне. Она продолжала играть. Даже сейчас.

— Поймите, сейр Абенаж, мы не можем игнорировать такие… — запинаясь, начал директор.

Я перевел на него мрачный взгляд, заставив умолкнуть на полуслове.

— Вы посмели вызвать меня по такому пустяку? Вы даже толком не можете сформулировать, в чем именно провинилась Азалия. По-вашему, у меня нет других дел, кроме как прибегать сюда по первому зову истеричной мамаши?

— Братик, они сказали, что мне грозит исключение… — довольным голосом добавила Азалия.

Мое внимание медленно, почти лениво скользнуло с этой ненормальной двечонки на директора, потом на раздувшуюся от возмущения мамашу.

Они собирались исключить дочь рода Абенаж из-за слов какой-то провинциальной дворянки, увидевшей черта в поднявшейся юбке? И эти… существа осмелились потревожить меня из-за этого цирка.

Тупое раздражение во мне сменилось почти философским спокойствием. Не на кого злиться. Потому что все трое уже покойники. Просто они еще не знали об этом. Их сердца все еще бились, но для меня они были уже не более чем шевелящимися трупами. Вопрос был лишь в деталях: как, когда и насколько публично это произойдет, чтобы принести максимальную пользу.

Я медленно поднялся.

— Бардак, — произнес я голосом, в котором не было ни гнева, ни раздражения. Лишь констатация приговора. На Азалию я даже не посмотрел. — Вставай.

Директор что-то кричал мне вслед, но ему стоило думать, прежде, чем совершать ошибку. Некоторые уроки усваиваются посмертно.

— Братик, когда вернемся, я приготовлю тебе еще печенье!

Печенье. Опять это чертово печенье. Я фыркнул, даже не удостаивая ее взглядом.

— Ты думаешь, я буду есть еду от той, кого собственные слуги таскают за волосы?

Вопрос был риторическим и должен был поставить точку. Но она, как назойливая мушка, встала у меня на пути, заставив остановиться. Ее глаза, неестественно синие и слишком взрослые для этого детского лица, смотрели на меня с какой-то смесью вызова и… надежды?

— Я обязательно расправлюсь с леей Ганно. И тогда ты съешь то печенье, которое я приготовлю?

Она предлагала мне сделку, как равная. Ее наглость не знала границ.

Я ткнул ее пальцем в лоб, ощущая под подушечкой хрупкость черепа. Такую легко раздавить.

— Сначала делай, а потом болтай. Раздражаешь.

Я обошел ее, но она снова догнала, не отставая. Ее очередная тирада была уже откровенным торгом.

— Если я разберусь со слугами, хочу получить награду.

Ее слова снова были лишены всякой логики. Она пыталась торговаться, даже не зная, что вторая сторона должна получать выгоду. Вероятно я тронулся головой, если решил, что она шпионка. И что за награду она хотела? Золото? Признание? Защиты?

— Отстань.

Но Азалия и не думала отступать.

— Пожалуйста, братик? Если я сделаю это, устроим чаепитие с печеньем?

В очередной раз за сегодня я почувствовал как безупречный механизм мой логики скрипит и ломается.

Чаепитие?

— И это по-твоему награда?

Ее ответ ошеломил своей абсурдностью и странной пронзительностью.

— Конечно! Потому что я люблю тебя и хочу проводить с тобой много времени вместе. Чем больше — тем лучше. Лучшая награда для твоей сестренки.

Это была либо гениальная ложь, либо… либо что-то такое, что не укладывалось ни в одну известную мне категорию.

Я встретил ее взгляд, ища в этих синих глазах хоть каплю фальши. Но видела лишь какое-то дурацкое, сияющее ожидание.

Мрачное необъяснимое раздражение накрыло меня с головой. Я резко отвернулся и зашел в карету, хлопнув дверью. Она залезла следом.

Ее слова о «любви» висели в воздухе кареты, как ядовитый туман, против которого не было противоядия. Я уставился в окно, пытаясь игнорировать ее.

— Б-братик… — ее голос, теперь тихий и неуверенный, снова нарушил тишину. — Я кое-что оставила в школе и должна вернуться за этим…

Я медленно повернул голову, чувствуя, как мышцы шеи натягиваются тетивой.

Хуже всего была не ее надоедливая просьба. Хуже всего было то, что на краткий миг, я подумал о том, чтобы исполнить ее.

Это выбесило меня окончательно.

Я встретил ее испуганный взгляд, и по мне прокатилась волна чистой ярости. Мир сузился до одной цели — немедленно прекратить это. Уничтожить сам источник этого непотребного, размягчающего волю влияния.

Я даже не скомандовал. Малькут, чувствуя спонтанный всплеск воли, уже действовал.

Карета остановилась, дверца распахнулась сама собой, и прежде чем она успела что-либо понять, невидимая сила подхватила ее за шиворот и буквально вышвырнула на пыльную мостовую. Движение было резким, безжалостным.

Я мельком увидел ее широко раскрытые от непонимания глаза, ее маленькую фигурку на дороге.

Что не так с этим маленьким воплощением хаоса? Почему из-за нее я веду себя так по-дурацки необъяснимо?

— Надоела, — бросил я голосом, в котором шипела сталь, и захлопнул дверь.

Карета рванула с места, но Малькут не успокоился. Его тень, густая и неупокоенная, метнулась к окну, к тому месту, где осталась ее маленькая фигурка. В сознании прорвалась чужая, жаждущая мысль, острая как кинжал: «Дозволь, хозяин. Я оборву эту нить.