Запретная алхимия - Стейси Макьюэн

Нина покачала головой:

– Если уж я стану искусницей, то не хочу целыми днями сидеть и отправлять записки силой мысли. Я хочу делать что-то более важное.

– И хочешь, чтобы твоей стихией был терраниум?

– Чтобы моей стихией было что угодно, кроме пера и бумаги.

– И все же у тебя за поясом брюк припрятан свиток пергамента, – усмехнулся он. – Я видел, когда ты юбку сбросила.

Ее щеки вспыхнули – маленькая победа. Он кивнул подбородком в сторону ее бедра.

– Можно посмотреть, что ты написала?

– Нет, – тут же отрезала она.

Патрик подумал о зверьках, попавших в капкан, и решил, что лучше на нее не давить. Он закатил глаза и больше не спрашивал.

Вокруг них одновременно велись похожие разговоры. Мальчики и девочки сидели или стояли, а толпа редела. Все они ждали, когда из трескучего микрофона назовут их родной город, а пока спорили об иерархии искусников.

Стихии, известные как низшие искусства, – живопись, рисунок, письмо, сочинение музыки – были развлечением для задавак. Большинство искусников преуспевали в одной или нескольких из них. Некоторые проявляли способности во всех. А были и более высокопоставленные классы…

Стихией писаря, проще говоря, были чернила. Они могли заставить их появиться на другом краю земли.

Огранщики специализировались на драгоценных камнях: алмазах, кварце, аметисте и тому подобном. Они были искусными декораторами, дизайнерами изысканных вещей. Огранщики могли придать самоцветам любую форму, какую пожелает богатая госпожа. Патрик считал их бесполезными.

Кузнецы работали с медью, железом, никелем, золотом и серебром. Патрик признавал, что тонкостью их работы можно было восхищаться.

Каменщики были высшим рангом искусников. Дерево и камень были жизненно важными ресурсами в мире, состоящем почти только из них.

Алхимия, конечно, была самой важной. Только алхимик мог расколоть кусок терраниума. Без них не было бы идиума. Не было бы Церемоний Отбора. Не было бы искусников. Был только один ранг, который мог сравниться с классом алхимика.

– А что, если ты станешь чародейкой? – спросил Патрик у нее, у этой девочки, которая не собиралась домой.

Ее ответ был мгновенным, как и все ее ответы, словно она уже обдумала каждый вопрос, который мог задать мир, и заготовила свое мнение.

– Земли.

– Почему не огня или воды? – Патрику нравилось ее расспрашивать. Нравилось слышать уверенность в ее голосе.

– Нетрудно догадаться почему.

– Полагаю, дело в славе? Ты была бы единственной чародейкой земли за сто с лишним лет.

Она нахмурилась, укоризненно посмотрев на него.

– Больше чародеев земли – меньше обвалов в шахтах, – объяснила она, словно учила жука считать. – Представь: если бы в каждой шахте был чародей, который бы удерживал туннели от обрушения.

Ему не хотелось это представлять. Это значило думать об отце и брате в Кентон-Хилле, готовящихся спуститься в шахту. Он не хотел думать о туннелях, которые складываются как карточные домики.

Вместо этого Патрик вглядывался в нее, пытаясь разгадать ее странности одну за другой. На ее горле были царапины. Ее пальцы то и дело возвращались туда, рассеянно теребя что-то несуществующее. Он никогда не видел, чтобы человек так сильно чего-то желал, что это проявлялось на его коже. Но Нина… Нина просто горела этим. Так, что аж чесалась.

Она указывала на шпили зданий за стенами двора и называла каждое из них, словно они были ей хорошо знакомы. Она скрещивала и распрямляла ноги, то вспоминая о приличиях, то снова превращаясь в ребенка из городка вроде Скарри, который сидит так, как ему удобно. У нее были светлые кудряшки, торчащие во все стороны, румяная кожа, тысяча веснушек и щербинка между верхними зубами. У нее были подвижные пальцы и темные брови, которые взлетали и опускались с каждым словом. Ее ореховые глаза, казалось, замечали все вокруг. Нина указала на часовую башню и сказала ему, что ее создал слепой искусник по имени Джеффри Уолтцер.

Это заставило его широко улыбнуться.

– Мой братишка Донни плохо видит. Уверен, ему бы понравилась эта история.

– Она бьет разным тоном каждый час, – продолжила Нина, – так что не нужно смотреть, чтобы узнать время. Его можно услышать.

– Слышать время, – усмехнулся Патрик. – Чушь в духе искусников.

Нина вздохнула. Ее плечи драматично опустились, и Патрик вдруг забеспокоился, что она устала от него.

– Хотя это умно, – поспешно добавил он.

– Лжец.

Он усмехнулся.

– Я просто этого не понимаю, вот и все.

– Чего не понимаешь?

Он замялся, подбирая ответ, который не прозвучал бы как оскорбление.

– Всю эту творческую ерунду… Слышать время, чувствовать цвета и все такое. Искусники говорят так, будто ветер дует только для них. Но ветер – это просто ветер, в нем нет никакого смысла.

– Ты неправ, – сказала она не сердито, а оживленно, ее сияющие глаза были большими, с планету. – Во всем есть смысл, если присмотреться. В этом есть и радость. Вот в чем беда ремесленников, – фыркнула она, подтянув колени к груди. – Они слишком измотаны, чтобы чувствовать что-либо, кроме злости. Знаешь, что мой отец ненавидит больше всего?

Патрик настороженно пожал плечами.

– Музыку, – сказала она. – И танцы тоже. Говорит, они превращают людей в клоунов. Представь, быть таким… таким…

– Зажатым?

Она неохотно улыбнулась:

– Несчастным. Все они одинаковые. Несчастные и уставшие. Слишком деревянные, чтобы танцевать. – Ее губы сжались, когда она говорила, горечь скривила их. – Все они одинаковые.

– Может, в Скарри, – нахмурился Патрик, – но не везде. Не в Кентон-Хилле.

Нина закатила глаза.

– Мы танцуем. – В нем проснулось странное желание произвести на нее впечатление. – Я вот отличный танцор. То, что мы не искусники, не значит, что мы скучные.

Она рассмеялась, затем отвернула голову, демонстрируя пренебрежение.

Господи, какая же она была надоедливая. Надменная. Нервная. Он подумал, что, вероятно, пришло время поставить ее на место, сбить с нее спесь. Для дочери шахтера у нее были уж слишком здешние замашки.

Патрик резко встал, возвышаясь над ней. Когда она озадаченно подняла на него глаза, он сделал серьезное, сосредоточенное лицо.

И Патрик затанцевал. Ничего особенного, просто джига. Его ноги взметали пыль, и группа девчонок неподалеку захихикала и отступила. Когда щеки Нины вспыхнули, он закружился на месте, поднял руки, подпрыгнул. Он слышал, как другие хлопают в такт, выкрикивая оскорбления.

Затем его дернули вниз, на землю, рука Нины вцепилась в его ремень.

– Проклятье, – выругалась та, отпустив Патрика, только когда его задница крепко приложилась о землю. Она с нарастающим смущением огляделась. – У тебя что, газ в голове?

Он хихикнул:

– Это музыка в ногах, Нина Хэрроу, или как там вы, искусники, такое называете.

Улыбка сорвалась с ее губ, затем она разразилась