Подменная невеста графа Мелихова - Лина Деева

не в счёт). Извозилась в грязи, правда, как настоящая чушка, но грязь и отмыть можно. Другой вопрос, как мне отсюда выбираться, если переговоры пойдут не в ту сторону?

«Буду решать проблемы по мере поступления, иначе окончательно впаду в панику», — решила я. Охая, поднялась с песка, проковыляла к воде и, как смогла, отмыла руки от грязи. Затем развернула чудом уцелевший при спуске узелок, разложила подарки: пирог, ленты и гребень. Отошла к стене обрыва и остановилась в нерешительности.

Теперь, согласно инструкциям домового, следовало снять ладанку — то есть остаться перед мавкой полностью беззащитной. А я не хотела. Мне и так было страшно, все инстинкты орали: «Беги, дура!», и вновь идти им наперекор казалось…

Я сняла подарок Мелихова. До боли сжала в кулаке — и положила в кустик травы, притулившийся на склоне. Вдохнула, длинно выдохнула, стараясь вернуть себе хоть немного спокойствия, провела языком по резко пересохшим губам и внятно произнесла:

— Русалка-царица, красна девица! Не загуби душки, дай словом перекинуться! А я тебе кланяюсь.

Поклонилась до земли, не халтуря, выпрямилась и только сейчас сообразила: я понятия не имела, что делать, если мавка не откликнется на призыв.

Глава 73

Тихо, на грани слышимости шуршал дождь. От холода немели ноги, нос заложило так, что приходилось дышать ртом.

«Сейчас просто развернусь и полезу наверх, — ворочались в голове жернова мыслей. — Столько мучилась, нервничала… Задолбало всё».

И меня как будто услышали. Мягко плеснула волна, и из реки показалась женская голова. Белая кожа словно светилась в ночном сумраке, черты были расслабленными и вполне человеческими. С подчёркнутой неторопливостью мавка двинулась вперёд, и от неё по воде побежали две углом расходившиеся волны. Я стояла неподвижно, не спуская с нежити глаз. Волоски у основания шеи вздыбились, как у кошки, во рту стоял привкус тины — через лютую заложенность носа миазмам было не пробиться.

Вот мавка дошла до самой отмели и остановилась так, что в воде были только ступни. Вся тоненькая, чистая, светящаяся, она, должно быть, представляла разительный контраст со мной: мокрой, замёрзшей и грязной. И, осознавая это, улыбнулась змеиной, полной торжества и злорадства улыбкой.

«Дурочка», — мысленно вздохнула я, и мавка вдруг горделиво приподняла подбородок. Неужели подобно Аристарху услышала мысли? Или ощутила как-то иначе? Вот незадача, если она сможет меня читать!

Между тем мавка, всё так же не произнося ни слова, подошла к разложенным у кромки воды дарам. Изящно присела и принялась перебирать ленты. Одна ей особенно приглянулась — мавка перевязала ей голову, перечеркнув атласом белый лоб, и поднялась на ноги.

— Ну, — мелодичностью её голос напоминал журчание ручья, и высокомерные интонации ему ужасно не подходили, — говори, о чём хотела.

У меня было несколько вариантов первого вопроса, но сейчас я чувствовала себя слишком замёрзшей и больной, чтобы устраивать мерлезонский балет. И потому спросила прямо:

— Что тебе нужно, чтобы ты оставила нас и усадьбу в покое?

Мавка ощерилась, мгновенно растеряв всю миловидность.

— Твой муж! — выплюнула она. — Отдай его мне и живи здесь спокойно!

«Спроси, чего она хочет, и решай, сможешь ли это отдать», — прозвучали в памяти слова Аристарха.

Я мысленно пожала плечами: можно подумать, тут есть о чём решать. И мирно осведомилась:

— Слушай, что Мелихов вообще тебе сделал?

Мавка раздула точёные ноздри и почти пролаяла:

— Он мужчина! Её кровь! Никому, никому из её рода не прошу, всех погублю!

— Допустим, — не теряя самообладания, я наклонила голову. — А дальше? Всех погубишь, затопишь усадьбу, дальше что?

— Радоваться буду! — Мавка распрямила плечи. — Камышами играть, волосы чесать, лунные лучи в них заплетать. И не будет больше на мне тяжести оттого, что кто-то из её рода ходит по земле безнаказанным!

Я выдержала паузу, собираясь с мыслями. Конечно, переубедить её не получится — я не психолог и уж тем более не психолог для нечисти. Однако высказаться, пожалуй, стоит.

— Старая барыня умерла, — лишённым эмоций голосом начала я. — Ей сын погиб ещё раньше и далеко отсюда. Шульц тоже мёртв — ты отомстила ему за себя. Не осталось никого, кто терзал тебя при жизни. Потому нет на тебе больше тяжести не свершённого возмездия.

— Нет, есть! — Мавка гневно топнула ногой, и речная гладь заходила ходуном. — Я чувствую её! Не все, не все ответили!

Даринка.

Мне захотелось прикрыть рукой сухие, как от долгого недосыпа, глаза.

Дурёха-прислужница, не умеющая держать язык за зубами. И что теперь? Отдать мавке её вместо Мелихова?

— Я догадываюсь, кого ты чувствуешь. — Я говорила медленно, подбирая слова. — Старая барыня не просто так узнала о твоих отношениях с заезжим барином. Но там не было умысла, это просто роковая случайность. И тот, кто по глупости совершил её, до сих пор раскаивается…

— Кто это? — Мавка белой молнией метнулась ко мне, и я невольно отшатнулась, оказавшись с ней нос к носу. — Говори!

Я упёрлась лопатками в откос: отступать было некуда. И всё же нашла в себе смелость смотреть прямо в сверкавшие зеленью глаза нежити.

— Не скажу. Больше ты никого из живых не получишь: ни этого человека, ни Мелихова. Назови другую цену или скажи, как тому человеку загладить совершённое — не расставшись с жизнью, разумеется.

Мавка замахнулась, целясь острыми ногтями мне в лицо, однако я тоже кое-что успела. Схватила ладанку, рядом с которой незаметно держала руку, и вскинула перед собой, словно щит.

Сработало. Мавка шарахнулась назад, замерла в трёх шагах от меня — сгорбленная, с хищно скрюченными пальцами и звериным оскалом треугольных зубов.

— Назови другую цену, — повторила я. — Может, есть способ, как помочь твоей душе обрести покой? Неужели это столь большая радость — веками играть камышинками, топить людей и вплетать в волосы лунный свет?

Несколько мучительно долгих секунд мы с мавкой смотрели друг на друга. Потом с её лица исчезла злобная гримаса, и мавка неторопливо выпрямилась, расслабила руки.

— У меня другое предложение, — с пугающим хладнокровием произнесла она. — Давай сыграем: кто выиграет, тот и получит что хочет. Я — оставшегося в живых предателя. Ты — покой