Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

«Мучается в ссылке?»— мысленно усмехнулась я, вспоминая недавнее письмо Амалии.

Перед моими глазами встал образ «Бриллиантового князя», который усыпал свой костюм алмазами, как индийский раджа, блистал в залах Версаля, крутил романы и вовсю нянчил бастарда, рожденного его крепостной наложницей, выбивая для него баронский титул в Вене. Да уж, «мученик» мирового масштаба. Пока я здесь торговала телом и душой, спасая его шкуру, мой Ледяной граф прекрасно обустроил свое парижское гнездышко.

Но Павлу об этом знать было не обязательно. Для него Александр оставался идеализированным другом детства, невинной жертвой потёмкинских интриг.

Я опустила глаза, делая вид, что слова о Куракине ранили меня в самое сердце, и мой голос задрожал от притворных (и каплей настоящих) слез:

— Князь Куракин сам выбрал свой путь, Ваше Высочество… А я лишь пытаюсь выжить в том водовороте, куда меня бросила судьба. Если моя помощь великой княгине кажется вам шпионажем — воля ваша. Но я никогда не желала вам зла.

Павел сурово сжал губы, его челюсти заходили ходуном. Мое напускное смирение немного сбило его с толку, но не уменьшило его подозрений. Он резко развернулся на каблуках, шпоры зловеще звякнули по камню.

— Я не верю ни единому твоему слову, Одоевская, — процедил он через плечо, уходя в темноту коридора. — Помни: Гатчина — это не Зимний дворец. Здесь мои законы. И если я поймаю тебя на горячем… тебя не спасет ни Потёмкин, ни сама Императрица.

Он исчез за поворотом, а я осталась стоять в холодном полумраке, чувствуя, как пальцы леденеют от осознания того, насколько близко подобралась опасность. Маски были сброшены. Наследник престола знал, кто я. И теперь мне нужно было действовать еще тоньше, еще безжалостнее, потому что любая моя ошибка в этих гатчинских стенах могла стать последней.

глава пятьдесят шестая

Глава 56. Рождение наследника и тихая гавань

Наперекор ледяным гатчинским ветрам, непрекращающемуся грохоту барабанов по утрам и постоянному скрытому недовольству Павла Петровича, я оставалась в замке. Оставить Марию Федоровну в такой момент я просто не могла. Для нее я стала единственным островком нормальности, доверенным лицом и живым щитом от безумных вспышек гнева ее супруга.

Зима принесла долгожданное и великое событие. В один из морозных декабрьских дней Гатчинский замок огласился криками роженицы. Роды были тяжелыми, долгими, я сама держала великую княгиню за руку, вытирая холодный пот с ее лба и шепча немецкие слова утешения, пока цесаревич Павел нервно мерил шагами коридор, поминутно стуча тростью о каменные плиты.

Когда под сводами покоев раздался первый, пронзительный детский плач, повисшая тишина взорвалась облегчением. Жена цесаревича родила прекрасного, здорового мальчика. Младенца нарекли Александром — в будущем этому первенцу предстоит взойти на престол и войти в историю как императору Александру I.

Императрица Екатерина II, едва получив известие из Гатчины, пришла в неописуемый восторг. Наследник! Мужской щит династии, продолжение рода, великая надежда империи! Государыня буквально завалила свою сноху роскошными подарками: в Гатчину один за другим отправлялись тяжелые сундуки с брюссельскими кружевами, бриллиантовые гарнитуры тончайшей работы, золотая посуда и новые указы о пожаловании богатых земель. Екатерина сразу же окружила внука особым вниманием, строя грандиозные планы на его будущее воспитание.

Моя миссия в военизированном королевстве Павла была исполнена безупречно. Попрощавшись с сияющей Марией Федоровной, которая со слезами на глазах благодарила меня за помощь, я наконец покинула Гатчину.

Возвращение в Зимний дворец после нескольких месяцев гатчинской казарменной дисциплины показалось мне выходом из темного погреба на ослепительный свет. Столица шумно и пышно праздновала рождение великого князя. Снова позолота анфилад, шелест шелков, смех фрейлин и пьянящий запах праздника.

И на первом же торжественном приеме, едва я переступила порог парадной залы, моя маска безупречной, холодной княжны Одоевской едва не дала трещину.

У огромного окна, в строгом и элегантном мундире, стоял он. Лорд Джеймс Гаррис.

Англичанин заметил меня мгновенно. Его всегда печальные, сдержанные серые глаза вспыхнули таким ярким, живым огнем, что это заметили бы даже слепые. Дипломатическая чопорность, которую он так тщательно выковывал годами, дала сбой — Джеймс просто не мог скрыть своей безграничной, безумной радости. Он сделал шаг навстречу, нарушая все правила этикета, и его дыхание слегка сбилось.

— Анна… Боже мой, Анна, вы вернулись, — прошептал он по-французски, беря мою руку в перчатке и прижимая ее к своим губам дольше, чем позволяли приличия.

— Я скучала по петербургским балам, милорд, — ответила я с легкой улыбкой, но мои пальцы невольно дрогнули в его ладони.

Когда зазвучали первые аккорды медленного вальса, Джеймс увлек меня в круг танцующих. Мы кружились под сверкающими люстрами Зимнего дворца, среди сотен глаз, но для нас мир сузился до размеров этой бальной доски. Ведя меня в танце безупречно и бережно, Джеймс наклонялся к самому моему уху, и его голос, лишенный малейшей дипломатической фальши, дрожал от накопившихся чувств.

— Это были самые ужасные месяцы в моей жизни, Анна, — тихо говорил он, крепче сжимая мою талию. — Без вас этот город казался мне ледяным склепом. Лондонские инструкции, отчеты, министерские приемы — всё потеряло смысл. Я задыхался в этой разлуке. Скажите, что вы тоже думали о обо мне…

— Каждый день, Джеймс. Каждый день в Гатчине я вспоминала наши беседы, — ответила я, и это была чистая, обнаженная правда. После предательства Куракина, о котором я узнала из писем Амалии, именно этот печальный английский лорд стал моей единственной душевной зацепкой, человеком, чья преданность и нежность были настоящими, а не придуманными.

Глубокой ночью, когда бал отгремел, мы оказались в моих покоях. В камине весело трещали дрова, отбрасывая пляшущие тени на шелковые обои спальни.

Но в эту ночь всё было совершенно иначе.

Раньше, сгорая от обиды на весь мир и пытаясь заглушить боль от парижских известий об Александре, я брала дело любви в свои руки с пугающей смелостью, напором и дикой страстью. Я использовала тело Джеймса как щит и оружие, подчиняя его себе. Но теперь, когда буря внутри меня утихла, оставив лишь вдумчивое понимание реальности, мне больше не нужно было воевать. Мне нужно было спасение.

Я позволила Джеймсу самому снять с меня тяжелое парадное платье. Мои движения были медленными, лишенными прежнего вызывающего вызова. Впервые за всё время нашего романа я была удивительно скромна и трепетно