Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

— Одоевская, душа моя, — ее голос, вкрадчивый и мягкий, как кошачья лапа, заставил мои внутренние радары шпионки взвыть от тревоги. — Я так много слышала о вашем благонравии и неоценимой помощи, которую вы оказали молодой великой княгине в Гатчине. Вы сущий ангел.

Она взяла меня под руку, увлекая на прогулку по галерее, расточала изысканные комплименты моей прическе, моему вкусу, а на следующий день прислала в мои покои роскошный подарок — золотой флакон для нюхательной соли, украшенный редкими изумрудами. Брюс искала моего общества, садилась рядом за ужином, звала на интимный чай в свои личные покои и заговорщицки шепталась, словно мы были давними подругами.

Я пребывала в глубоком, леденящем недоумении.

Мой прагматичный разум Алисы из двадцать первого века отказывался верить в эту внезапную женскую солидарность. При дворе Екатерины II никто и никогда не делал ничего просто так. Ласковый оскал придворной гадюки такого ранга мог означать только одно: меня втягивают в какую-то крупную, смертельно опасную игру.

Я не ждала от этой внезапной привязанности ничего хорошего. Сидя в ее покоях и пригубливая китайский чай, я вежливо улыбалась, кивала, но мысленно лихорадочно просчитывала варианты.

Чего хочет эта женщина?

Выведать через меня интимные секреты Павла и Марии Федоровны, которые я привезла из Гатчины, чтобы использовать их против цесаревича? Или ее интересуют мои частые визиты в особняк английского посла, и Тайная канцелярия решила подобраться к Джеймсу моим путем?

А может быть… я бросила мимолетный взгляд в окно, где по двору как раз прогуливался ослепительный красавец Иван Римский-Корсаков. Стареющая «испытательница» сама положила глаз на нового молодого фаворита Государыни и ищет молодую, хитрую сообщницу, чтобы провернуть интригу за спиной у Екатерины?

Я знала историю. Я помнила, что именно тайный роман графини Брюс с Римским-Корсаковым в будущем послужит причиной их сокрушительного падения и яростного гнева Императрицы. Если Прасковья уже начала плести свои любовные сети вокруг скрипача-«Пирра», то мое присутствие рядом нужно ей как ширма.

«Ну уж нет, миледи, — подумала я, безупречно улыбаясь графине в ответ на ее очередную любезность. — В вашу постельную интригу, которая закончится Сибирью и опалой, вы меня не втянете».

Я принимала изумруды, пила чай и послушно кивала, но внутри меня звенела натянутая тетива. Шахматная партия становилась слишком запутанной: с одной стороны меня ждал недоверчивый Джеймс с лондонскими векселями, с другой — злобный Павел, на юге зрела война, куда ускакал Николай, а прямо передо мной сидела главная интриганка империи, примеряя на меня роль своей новой пешки. Ступать по этому паркету нужно было еще осторожнее — один неверный шаг, и меня раздавят, даже не заметив.

глава шестидесятая

Глава 60. Летняя летаргия и памятники эпохи

Лето 1778 года выдалось в Петербурге на редкость знойным, удушливым и тягучим. Спасаясь от столичной пыли и тяжелого, гнилостного запаха пересыхающих каналов, императорский двор в полном составе переехал в Петергоф.

Но если Финский залив и дарил легкую прохладу, то придворный этикет оставался неумолим. В эту безумную жару наши роскошные многослойные платья на тяжелых фижмах, тугие корсеты, затягивающие ребра до хруста, и огромные напудренные парики на головах превратились в изощренные орудия пытки. Стоило выйти на солнце, как пудра на волосах от пота превращалась в липкую пасту, а тяжелый шелк и парча душили не хуже палача.

Из-за этого знойного марева придворные интриги сами собой затихли. У великих стратегов просто не было сил плести заговоры: даже всесильный Потёмкин реже вызывал меня в свой кабинет, предпочитая лениво пить ледяной квас на террасе, а графиня Брюс временно ослабила свою удушающую хватку, утомленная зноем. Главный красавец двора Иван Римский-Корсаков продолжал вяло пиликать на скрипке в прохладных галереях, но общий темп жизни замедлился до предела.

Мы с Амалией целыми днями прятались под сенью вековых деревьев Нижнего парка, лениво обмахиваясь веерами и обсуждая те немногие новости, которые еще способны были расшевелить засыпающее от жары общество.

— Ты слышала, Аннет? — Амалия пригубила ледяной оршад из хрустального бокала. — Парижский бунтарь Фальконе окончательно покинул Россию. Сбежал, не дождавшись даже отливки своего монумента!

Я кивнула, лениво глядя на играющие струи фонтанов. Эта новость была у всех на устах. Французский скульптор Этьен Морис Фальконе к этому периоду полностью закончил огромную гипсовую модель знаменитого монумента Петру I, который в моем двадцать первом веке все будут знать как «Медный всадник». Но характер у мастера был не сахар: он вдрызг разошелся во взглядах с заказчиками, особенно со старым занудой Бецким, устал от бесконечных придирок и, хлопнув дверью, уехал из Петербурга.

— Жаль его, — вздохнула Амалия. — Но говорят, голову самого Петра он так и не смог вылепить. Сколько раз ни переделывал, Государыне всё не нравилось.

— Зато его ученица, Мари-Анн Колло, оказалась гением, — отозвалась я, вспоминая уроки истории. — Ее вариант головы императора Екатерина утвердила с первого раза. Девчонка утерла нос своему учителю.

— Женщины всегда тоньше чувствуют величие, — усмехнулась подруга.

Вторым важным событием, которое живо обсуждали в Петергофе, стало обустройство личной жизни цесаревича Павла и Марии Федоровны после рождения их первенца, маленького Александра. Государыня, пребывая в неописуемом восторге от появления внука, решила сделать снохе и сыну поистине царский подарок.

В Павловске, тихом и живописном пригороде недалеко от Петербурга, был спешно возведен небольшой деревянный дворец, получивший изящное название Мариенталь — «Долина Марии». Екатерина подарила его молодой чете, чтобы они могли хоть ненадолго укрыться от строгого гатчинского устава.

Мария Федоровна прислала мне из Мариенталя восторженное письмо. Она души не чаяла в этом скромном деревянном уютном гнездышке, где пахло свежей сосной, а не ружейным порохом. Для нее это была личная победа, а для меня — еще один повод порадоваться, что мой «щит» в лице великой княгини обустраивает собственную крепость. Павел, правда, умудрился и там разбить крошечный плац, но деревянные стены Мариенталя всё же смягчали его буйный нрав.

А 5 июля 1778 года весь двор на день покинул прохладный Петергоф и отправился в Санкт-Петербург на торжественное событие. На Каменном острове была официально освящена каменная церковь Рождества Иоанна Предтечи, построенная по проекту Юрия Фельтена.

Мы стояли в прохладном, строгом полумраке нового храма, выдержанного в необычном для России готическом стиле. Стрельчатые окна, высокие своды, запах ладана и воска… Екатерина II и цесаревич Павел стояли рядом