Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

Джеймс прижал меня к себе ближе и начал увлеченно, с деталями рассказывать о лондонских сейфах, векселях и процентах. Он думал, что привязывает меня к Англии и выведывает секреты Павла. А я лежала в его объятиях, слушала лекцию по экономике восемнадцатого века и понимала: моя личная империя только что обрела свои финансовые очертания.

глава пятьдесят восьмая

Глава 58. Скрипка Пирра и книжные батальоны

Весна 1778 года смела с дворцовой шахматной доски Семена Зорича так же легко, как горничная сметает пыль с каминной полки. Его неуемный карточный азарт и попытки играть в собственную политику быстро надоели Императрице, а Светлейший князь Потёмкин, всегда державший руку на пульсе царской спальни, не стал медлить с заменой.

На небосводе императорского двора взошла новая звезда. Новый фаворит — Иван Николаевич Римский-Корсаков.

Когда этот двадцатичетырехлетний гвардейский офицер впервые предстал перед двором в качестве официального фаворита, даже самые ядовитые сплетницы Зимнего дворца на мгновение замолкли. Римский-Корсаков был ослепительно, божественно красив. Высокий, статный, с античными, правильными чертами лица и обжигающе-черными глазами, он казался сошедшим с полотен мастеров Возрождения.

Государыня потеряла голову. Екатерина, всегда ценившая мужскую красоту, на этот раз, казалось, была совершенно очарована. Она с умилением называла его «Пирром, царем Эпирским», утверждая, что его фигуру следовало бы брать как модель всем скульпторам и живописцам.

Но главным оружием нового фаворита были не только его внешние данные. Иван Николаевич обладал прекрасным голосом и виртуозно играл на скрипке. Теперь вечера в Малом Эрмитаже превратились в бесконечные музыкальные салоны. Римский-Корсаков брал в руки смычок, и Императрица, забыв о государственных делах, млела, слушая нежные переливы итальянских сонат. По ее собственному признанию, его игрой заслушивались «не только люди, но и животные».

Я же, наблюдая за этим из-за мраморных колонн, чувствовала лишь глубокое облегчение. Мой прагматичный ум Алисы из двадцать первого века мгновенно оценил расстановку сил.

Римский-Корсаков был добр, красив, но… умом совершенно не блистал. В отличие от умного Завадовского или амбициозного Зорича, он не лез в государственные бумаги, не интересовался внешней политикой и был абсолютно безопасен как для Потёмкина, так и для моих шпионских интриг с лордом Гаррисом.

Отсутствие глубокого образования у «Пирра» быстро стало поводом для тихих, язвительных насмешек среди фрейлин. По дворцу молниеносно разлетелся анекдот, который заставил меня смеяться до слез. Желая соответствовать интеллектуальным запросам своей просвещенной Государыни, красавец решил собрать собственную библиотеку. Он вызвал к себе известного петербургского книгопродавца и отдал ему гениальный в своей простоте приказ: «Мне нужны книги, много книг! Поставьте большие фолианты вниз, а те, что поменьше — наверх, словно это батальоны на параде! А что там внутри написано — мне без разницы».

Этот человек жил в мире шелковых камзолов, скрипичных струн и зеркальных отражений. Он был идеальной, красивой игрушкой в руках стареющей Императрицы.

И пока Екатерина упивалась музыкальными талантами своего молодого Пирра, а Потёмкин спокойно вершил судьбы Европы, я могла без оглядки заниматься собственным будущим. Письма в лондонские банки через дипломатическую почту Джеймса уходили регулярно, мои крымские земли дожидались своего часа, а доверие великой княгини Марии Федоровны служило мне надежным щитом от гнева цесаревича.

Глядя на то, как Иван Римский-Корсаков изящно взмахивает смычком под восторженным взглядом Матушки-Императрицы, я лишь поудобнее перехватила свой хрустальный бокал с шампанским. Пусть музыка играет. Моя личная симфония выживания звучала куда более уверенно и безупречно.

глава пятьдесят девятая

Глава 59. Французские фижмы и ласковая гадюка

Лето 1778 года окончательно растопило лед на Неве и принесло разрешение парижских тревог моей ветреной подруги. В уединении подмосковного имения Голицыных Амалия благополучно разрешилась от бремени, родив прелестную и здоровую девочку. Тайну маскарадного «Пьеро» мы похоронили глубоко в землю, а новорожденную малышку маменька, графиня Строганова, укрыла в надежной тишине загородного гнезда, подальше от ядовитых столичных языков.

Но едва первый испуг прошел, а тело вернуло былую девичью стройность, Амалия смертельно заскучала в деревенской глуши. Миллионы покойного Кощея-Голицына жгли ей карманы, а блеск петербургских балов, шелест шелков и суета придворной жизни манили ее с неодолимой силой. К тому же парижские модистки снабдили ее нарядами по последней версальской моде, которыми ей отчаянно хотелось похвастаться.

Амалия прислала мне слезное письмо, умоляя выхлопотать для нее высочайшее прощение и разрешение вернуться ко двору.

Пользуясь своим особым статусом и недавним успехом в Гатчине, я выбрала идеальный момент. Вечером, когда Екатерина II пребывала в превосходном расположении духа после очередного музыкального пассажа своего обожаемого «Пирра» — Римского-Корсакова, я опустилась в реверансе перед ее креслом.

— Матушка, — тихо произнесла я, симулируя искреннее огорчение. — Моя бедная подруга, графиня Голицына, совсем исчахла в деревенской глуши. Покаяние ее искренне, а скорбь по утерянному версальскому блеску подрывает ее слабое здоровье. Позвольте ей вернуться к вашим стопам.

Екатерина, лениво обмахиваясь веером и не сводя глаз с безупречного профиля Корсакова, тихо рассмеялась.

— Пусть возвращается твоя ветреница, Аннушка, — милостиво кивнула Государыня. — Я не держу зла на глупых баб. Но передай ей: если она привезет из своего Парижа не только новые фасоны шляпок, но и революционную заразу вольнодумства — лично отправлю обратно в Тамбов.

Уже через неделю Амалия торжественно въехала в Петербург. На первом же вечернем приеме она блистала, затянув талию в корсет до невозможного и щеголяя в роскошном шелковом платье фасона«robe à la française». Свет принял молодую, сказочно богатую вдову с распростертыми объятиями, сочтя ее недавнее затворничество лишь признаком изысканной траурной меланхолии.

Но стоило мне облегченно вздохнуть, решив эту проблему, как на моем собственном horizons внезапно сгустились новые, куда более плотные и зловещие тучи.

На меня обратила взор женщина, чьего внимания при дворе одновременно жаждали и до смерти боялись. Графиня Прасковья Александровна Брюс.

Сестра фельдмаршала Румянцева и давняя, самая доверенная подруга Государыни, графиня Брюс была некоронованной королевой закулисья Зимнего дворца. Именно она знала обо всех тайнах императорской спальни, именно через ее руки проходили все будущие фавориты. В кулуарах ее со страхом и трепетом именовали«l'Éprouveuse»— «испытательницей», намекая на то, что прежде чем молодой красавец попадал в покои Екатерины, Прасковья Александровна лично проверяла его мужские достоинства и манеры.

И вот эта могущественная, циничная дама внезапно воспылала ко мне, скромной княжне Одоевской, невероятным дружеским участием.

Всё началось на утреннем выходе Императрицы. Графиня