Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

Несмотря на милые манеры Финнарта, в нем всегда ощущалась скрытая угроза, сколь бы ни был он безопасен с виду.

— Я стою сам за себя и за Гамильтонов, Джон Хепберн, — улыбнулся сэр Джеймс, — и, стало быть, могу позволить себе отдавать визиты кому и куда угодно. Где граф? Мне хотелось бы сказать ему пару слов, раз уж вы меня не услышали.

— Понятия не имею, — спокойно отвечал Джон, — вам, сэр, право, спросить бы об этом короля, ибо местонахождением моего племянника сейчас полностью распоряжается Его величество. Разве его нет на скале?

— Его нет на скале… во всяком случае, я его там не видел. Вы ведь неглупый человек, ваше преподобие, — все так же мягко сказал Финнарт. — Неужели вам надо объяснять дважды? Где ваш племянник? Ходят слухи, что сегодня он может не вернуться в Босуэлл-корт… живым.

Глаза смиренного Брихинского епископа блеснули такой сталью, что тут-то восхищенный преображением Финнарт и вспомнил, что Хепберны все как один по крови — волки, убийцы и налетчики, неважно — в сутане или без нее.

— Коня под седло! — негромко произнес железный Джон, но тотчас вокруг него началась суета пажей и слуг, как если бы он рявкнул на них не своим голосом. — И полсотни под штандарт! Живо! Кто знает, куда собирался отправиться граф⁈ Джибс, в предместья! Уилл, обшарить город, каждый закоулок, каждое злачное место, черти б вас взяли совсем! Остальные — за мной!

И епископ, без церемоний оставив гостя, выбежал во двор. Финнарт неспешно последовал за ним. Минуты не прошло, как Брихин был в седле, железная лапа епископа подняла коня на дыбы и вслед вылетевшему из ножен клинку праведника из полусотни глоток рванулся свирепый клич:

— Иду навстречу!

— С Богом, ребята! — заорал Джон Хепберн и прежде, чем дать шпоры коню, свесился к Финнарту с седла, торопливо пообещал:

— У меня длинная память, дорогой Джеймс, и если я сегодня найду Босуэлла живым и невредимым, можете рассчитывать на меня… я ваш должник!

Тот улыбнулся:

— Желаю удачи… и не порите горячку, Джон, ищите его на королевской охоте.

Через несколько минут Босуэлл-Корт опустел, за исключением Джеймса Гамильтона Финнарта и резерва, оставленного Брихином в готовности на случай осады.

Джон нашел графа Босуэлла.

Живым, но покалеченным. Патрик сидел под деревом — бледный, с непокрытой головой, без дублета, левый рукав разорванной рубахи намок и отяжелел от крови. Неподалеку грумы свежевали тушу огромного кабана, графом усердно занимались королевские медики, на Джеймсе не было лица от тревоги, а сам Босуэлл виртуозно бранился. Более всего он был раздосадован собственной, как он полагал, неловкостью. На переднем плане этой живописной сцены на коленях стоял один из слуг, к груди его был приставлен клинок МакГиллана, и бедняга что-то бубнил совершенно потерянным голосом. Отчетливо слышно было только «ради Христа!» и «Богородицей заклинаю».

Брихин слетел с седла, пустился через заросли орешника, ломая ветки, вне себя от холодной злобы. Оказывается, прав был умница Финнарт, и не угрозы они от него слышали, а предостережения. Но, занятый своими высокими соображениями, он упустил из виду самую простую комбинацию — и чуть было не попался в ловушку. Вернее, в нее попался племянник. По дороге, при одной мысли, что опоздает, епископ успел пережить тысячу смертей — и в том числе, от самого мучительного вопроса: как он скажет Агнесс…

Бесцеремонно отстранив лекаря, Брихин склонился над графом, потребовал себе виски, плеснуть на ладони — опытным глазом воина он выхватил главное: крови пролито достаточно, но ничего жизненного важного не задето. Медик с изумлением следил, как пальцы епископа умело скользили по распоротой руке, определяя границы раны. Патрик теперь морщился, но молчал. Брихин повернулся к встревоженному королю:

— Сир, прошу прощения за себя и за племянника, но, вероятно, ему пора покинуть королевскую охоту…

Возмущенный, хотя и обессиленный, граф был уложен на носилки, и Хепберны оставили короля волноваться в свое удовольствие, а ближе к ночи, когда Патрик спал наверху, в покоях второго этажа, перевязанный, напоенный маковый отваром, невероятно уставший, к Брихину для объяснений был зван Йан МакГиллан.

Едва войдя в кабинет епископа, Йан понял, что тот все еще не в духе.

— Ну? — только и спросил железный Джон.

— Коли так говорить, честью, то первые плети мне, — мрачно отвечал МакГиллан. — Я, ваше преподобие, не видел, как оно случилось. В том моя вина, вся, как есть. Только из глаз выпустил его милость — смотрю, слуги воют, лэрд весь в крови, король голосит, кабан дохлым валяется. Оно как вышло — его милость пошел вперед на кабана, чтоб его от короля отвесть, да тот ему навстречу и кинулся. Слуга вроде хотел зверюгу на пику посадить, его милость оберегая, а ненароком самого графа задел… на нем лица не было, когда понял, что натворил. Очень убивался. По мне, так повесить его, подлеца — дюймом вправо, и он бы грудь его милости пропорол. Зачем он там вообще-то с графом рядом околачивался? Его и быть там не должно было! Но граф махнул рукой и не велел трогать дурака… только плетей ему выдали на конюшне.

— Дюймом вправо… так граф, значит, простил? — задумчиво переспросил епископ Брихин. — Это очень, очень кстати… но эту дорогую промашку тебе придется отработать, Йан.

Следующей ночью нерадивого слугу нашли зарезанным на подворье Дэви Дугласа, которого не только Хепберны за глаза звали кабаном. Регент рвал и метал, но придраться было не к чему — ибо ни следов, ни улик, а граф Босуэлл сам, прилюдно, при короле, ведь не пожелал подвергать покойника наказанию…

Обмен любезностями между семьями был весьма красноречив.

Патрик привычно не спрашивал ни о чем праведного Брихинского епископа.

59

Но Брихин этим не ограничился — по Эдинбургу поползли слухи, что регент-де злоумышляет на жизнь молодого Босуэлла. Да-да, того самого, милого и великодушного юноши, полного христианских добродетелей, всегда открытого сердцем к чужой беде. Можно устранить врага, можно истребить его род и семью, но бороться с молвой — бессмысленный и напрасный труд. Это граф Ангус понял, когда нищие, обычно пасущиеся возле Сент-Джайлса, забросали его свиту тухлятиной, дерьмом и уличной грязью, честя регента на все лады. Дугласы их разогнали, конечно, топча конями, однако, как плесень, слухи неумолимо возникали заново, на сей раз, сдобренные возмущением от