Кофе, кот и Воронцов - Лиля Брук

- Да, - ответил он, и я видела, как он улыбается, глядя на огонь. - Очень хороший. Спасибо, что разрешили мне поехать.

- Это не я разрешила, - улыбнулась я. - Это Вяземский. Он сказал, что нужна дополнительная рабочая сила.

- Ну, рабочая сила я, - он усмехнулся и поднял руки, демонстрируя свои мышцы. - Как видите, таскаю хорошо. Даже дроны с деревьев снимаю.

- Это был подвиг.

- Это была базовая спортивная подготовка, - скромно поправил он, но в глазах его запрыгали чёртики.

Я вдруг поняла, что скучаю. Не по признаниям. Не по флирту. Не по романтике, которая была между нами когда-то. По лёгкости. По тому, какими мы были до всей этой войны. До анонимных писем, до проверок, до слухов и сплетен. До того, как мир вокруг нас стал таким тяжёлым и сложным.

Наверное, Данила подумал о том же. Потому что на секунду его взгляд стал очень знакомым. Тем самым. Из прошлого. В нём мелькнуло что-то тёплое, что-то настоящее, что-то, что он обычно прятал за своей беспечной улыбкой.

Но мгновение прошло. И он снова отвернулся к костру, пряча свои мысли за танцующим пламенем.

А где-то за спиной Вяземский и Захар Ильич уже объясняли Максиму, почему археология и военная логистика - практически родственные дисциплины, и почему любой археолог должен уметь разводить костёр с точностью до сантиметра. Максим слушал их с открытым ртом, периодически кивая, хотя было ясно, что он понимает примерно половину.

Данила тихо рассмеялся, когда услышал, как Вяземский говорит про «эвакуацию раненых» в контексте разведения огня.

- Он всегда такой? - спросил он, кивая в сторону нашего научного руководителя.

- Всегда, - ответила я, чувствуя, как тепло разливается внутри. - И именно поэтому я его люблю. Он делает науку чем-то большим. Чем-то настоящим.

Данила посмотрел на меня, и его взгляд стал мягче, теплее.

- Я понимаю, - сказал он тихо. - Ты тоже так делаешь.

Мы замолчали. Но эта тишина была другой. Она была наполнена чем-то тёплым, чем-то, что не требовало слов.

Жизнь продолжалась. И впервые за долгое время это казалось хорошей новостью.

Глава 25

Всё началось в тот момент, когда я поняла, что в кабинете подозрительно тихо.

Любой нормальный человек, не знакомый с Барсиком, счёл бы это прекрасной новостью. Возможно, даже подумал бы, что ему наконец-то повезло, что можно спокойно поработать, не отвлекаясь на кошачьи выходки. Но я - нет. За два с половиной года совместной работы, за бессонные ночи и вылазки на кафедру ради спасения документов я усвоила простую, но очень важную истину: если Барсика не видно и не слышно, значит, где-то происходит катастрофа. Не мелкая неприятность, не бытовое неудобство, а самая настоящая, масштабная катастрофа с возможными разрушениями, жертвами и последующим разбирательством.

Мы вернулись с репетиции экспедиции накануне вечером - уставшие, но довольные, с запахом костра и сосен, въевшимся в одежду. Всю обратную дорогу я сидела у окна и смотрела, как закатное солнце окрашивает поля в оранжево-розовые тона, и впервые за долгое время чувствовала себя почти счастливой. Почти спокойной. Данила сидел на заднем ряду и что-то обсуждал с Максимом, и его смех время от времени разносился по салону, заставляя меня невольно улыбаться. Барсик спал на коленях у Вяземского, свернувшись калачиком, и даже он казался расслабленным и довольным.

Но утро следующего дня показало, что иллюзия спокойствия была обманчива.

Я медленно подняла голову от ноутбука, отрываясь от отчёта, который пыталась дописать уже второй час. В кабинете стояла та особенная тишина, которая бывает только в пустых помещениях - без шуршания, без дыхания, без движения. Я осмотрела кабинет. Подоконник, на котором обычно дремал кот, подставляя пузо утреннему солнцу, пустовал. Моё кресло, которое он считал своей законной собственностью, тоже было пустым. Шкаф, где он иногда прятался от студентов, отзывался пустотой. Даже коробка с архивными документами, которую кот особенно любил использовать в качестве лежанки - наверное, потому, что бумаги были тёплыми и пахли пылью истории, - тоже пустовала. Ничего. Ни хвоста, ни уха, ни даже намека на присутствие рыжего тирана.

Нехорошо. Очень нехорошо.

- Барсик? - позвала я, прислушиваясь.

Тишина. Только гул вентиляции и где-то далеко, за стенами, голоса студентов.

- Барсик, если ты опять залез в вентиляцию, предупреждаю сразу - я туда не полезу. У меня вчера была тренировка по выживанию в лесу, и я не собираюсь продолжать её в системе воздуховодов.

Тишина. Или мне показалось, что где-то за стеной раздался лёгкий шорох, но он тут же стих.

Я встала. Заглянула под стол - там стояла пыльная коробка с какими-то старыми журналами и больше ничего. Под шкаф - там валялась закатившаяся ручка, и больше ничего. За шторы - там было окно и подоконник, на котором лежал мой свитер, который я забыла, и больше ничего. Под батарею - там было темно и пыльно, но кота там не было.

Ничего. Кот исчез. Испарился. Растворился в воздухе, как дрон Максима на репетиции, только без возможности найти его на соседней сосне.

Через двадцать минут исчезновение приобрело официальный статус.

Потому что Мария Ивановна в библиотеке тоже не видела Барсика. Она его не видела с самого утра, и это, по её словам, было «ненормально, противоестественно и подозрительно». А это уже было серьёзно - если Мария Ивановна, главный библиотекарь нашего университета и, по совместительству, главный наблюдатель за всеми передвижениями кота, не видела его, значит, случилось что-то из ряда вон выходящее.

- Утром приходил, - сообщила она, тревожно поправляя очки и хмуря брови. - Сидел возле каталога, как обычно, и мешал студентам работать. Выглядывал из-за стеллажа и смотрел на них так, будто они нарушали его личное пространство.

- Как обычно.

- Потом ушёл.

- Куда?

- Если бы я знала, Алиса Витальевна, я бы уже получила звание заслуженного котоведа России, - сказала она с неподдельным сожалением. - И, возможно, защитила бы диссертацию по кошачьей психологии.

Мы переглянулись. В её глазах я видела искреннюю тревогу - Мария Ивановна любила Барсика так, как любят только тех, кто разделяет с тобой рабочие будни уже много лет.

Ситуация становилась неприятной. Кот никогда не пропадал надолго. Он имел привычку исчезать на час-другой, но всегда возвращался, всегда появлялся в самый неожиданный момент, обычно с видом человека, который только что решил мировые проблемы. Но сегодня он не появлялся, и это было странно. Беспокойно. Тревожно.

Ещё через полчаса о пропаже знал весь корпус. Студенты, которые узнали новость, передавали её друг другу с такой скоростью, с какой обычно передают сплетни о профессорах. К обеду - весь университет. К трём часам дня поисковая