Важнее слов - Миа Шеридан

такая страшная боль, что мне только оставалось пораженно смотреть на него. Если ему было так же плохо, как мне сейчас, если он не хотел оставаться тем, кем он сейчас был, почему он не соглашался измениться?

– Что?.. Почему? – спросила я. – Почему тебе нужно оставаться тем, кого ты презираешь?

Каллен вздохнул, повернувшись ко мне. Он подошел к окну, отдернул занавески и замер так, смотря в сад. Вся его поза выдавала напряжение, плечи были сведены. Он молчал так долго, что я уже была готова подойти к нему. Но что-то меня сдерживало. Я почувствовала, что речь идет о чем-то важном – Каллен будто взвешивал, стоит ли ему этим делиться со мной. Казалось, он собирал все свои силы, чтобы решиться на это. Так что я ждала, почти не дыша.

– Я не умею читать, – сказал он так тихо, что сначала я не была уверена, правильно ли я его расслышала.

Мое сердце учащенно забилось, а мысли мои находили друг на друга. Он обернулся ко мне, и в глазах его была такая болезненная ранимость, что я непроизвольно втянула воздух.

– Я не могу прочесть ни книгу, ни меню, ни знаки или указатели. Я не понимаю сообщений и имейлов. Я не мог тогда оставить тебе в вагоне записку, потому что я не могу написать ни единой гребаной буквы, просто ни одной.

Стойте… что?

Я замерла от шока, отчаянно перебирая в памяти время, что мы провели вместе, пытаясь понять, могла ли я догадаться раньше. Мне ничего не приходило в голову.

– Я… я этого не знала.

– Я хорошо умею не выдавать себя. Скрывать это от других стало еще одной моей работой, Джесси.

Я сделала шаг вперед, меня тянуло к нему, во мне отзывалась та боль, что я видела на его лице, и то, каким одиноким и потерянным он выглядел, стоя вот так вот напротив окна. Свет с улицы создавал вокруг него ореол, его темные волосы спадали ему на лоб.

– Но как так вышло, Каллен? Я не понимаю.

На секунду он посмотрел в сторону, засунул руки в карманы и пожал плечами – движение это было таким быстрым, что его можно было не заметить.

– Я много мучился с этим в школе еще ребенком. Эти буквы… они мне просто не давались. В конце концов мне диагностировали нарушение способности к обучению, но… – он вынул руку из кармана и убрал волосы со лба… – все равно было очень сложно. Школа платила за специалиста, который приходил к нам домой, чтобы заниматься со мной, но за всем этим наблюдал мой отец, отчего я просто чудовищно нервничал, так что я даже не старался учиться, а вместо этого только старался вести себя хуже.

Каллен вздохнул, и в этом звуке было столько усталости, что сердце мое снова сжалось.

– Очень скоро я понял, что, если мой отец достаточно разозлится, он прервет урок и отыграется на мне, избивая меня, – продолжил Каллен. – Я был скорее готов вытерпеть физические издевательства, чем снова унижаться, не в силах понять буквы.

– Ох, Каллен, – выдохнула я, и на глазах у меня выступили слезы. – Так вот что ты имел в виду, когда говорил тогда, давно, что не против того, чтобы тебя избивали.

Он как-то очень резко кивнул.

– Да. Удары было перенести куда легче, чем слова, которыми он меня называл. Идиот. Недоносок. Ничтожество. Лучше было терпеть боль, чем постоянно ощущать себя никчемным.

– И… слова, которые ты постоянно слышишь в голове, – это слова, которыми бросался твой отец, когда у тебя не получалось читать? Тебе пели дифирамбы, говорили, какой ты талантливый, но слышишь ты только его, – я остановилась на секунду и взглянула на его несчастное выражение лица. – Он крадет у тебя то волшебство, на которое ты способен.

– Все так, – ответил Каллен еле слышно. – И поэтому мне сложно оставаться наедине с собой. Вот почему я готов на все, лишь бы не оставаться в одиночестве. Потому что когда я один, то его голос – это все, что я слышу.

Я бросилась к нему, не в силах больше сдерживаться, хотя на сердце у меня все еще было тяжело, столь многое меня еще смущало. Я просто не могла оставить его стоять одного после того, как он поделился со мной чем-то таким, что он так долго держал в тайне. Я обхватила его руками за пояс, положила голову ему на грудь и крепко прижала к себе. Он ответил мне, начал гладить руками мои волосы и оперся подбородком мне на голову.

– Джесси, – выдохнул он.

Спустя минуту он слегка отстранился от меня, а я подняла голову, чтобы посмотреть на него.

– Мне очень жаль, что сегодня все так получилось. Прости за то, что тебе пришлось столкнуться с тем худшим, что есть во мне и моей жизни. Мне просто невероятно стыдно. Но ты же видишь, я не твой принц и никогда не смогу им стать. Я не смогу написать тебе любовное послание, даже если от этого будет зависеть моя жизнь. Я даже не в силах написать собственное имя. Я просто… выставлю тебя на посмешище.

– Что ты, Каллен, это совсем не так, к тому же ты еще можешь всему научиться. Ты теперь взрослый мужчина, ты больше не маленький мальчик, который боится разочаровать отца. Ты можешь нанять частного преподавателя, если захочешь. Ты уже умеешь читать ноты и другие музыкальные знаки. А уж если тебе под силу прочесть их, то буквы уже труда не составят.

Он убрал мои руки со своего пояса и отступил, качая головой.

– Нет. Нет, с буквами все совсем не так.

– Почему?

– Я точно не знаю. Может быть, все дело в этой теме с левым и правым полушариями мозга. А может быть, я просто исключение, аномалия. Я без понятия. Не то чтобы я могу все это исследовать, – он посмотрел в сторону на мгновение. – В тот день, когда ты в вагоне показала мне ноты из своей книги, мне показалось… – его лицо скривилось, как будто ему сложно было объяснить то, что с ним происходило, даже для себя. – В общем, было такое чувство, словно у нот был свой вес, с этим их тяжелым, округлым низом и почти невесомым верхом. Их форма… что-то как будто удерживало их на странице, и они не изгибались, не искажались, не улетали прочь со страницы, как делали буквы и цифры. И до сих пор делают, – он затряс головой. – Я не могу объяснить этого, Джесси,