Драконий брак, где всё не так - Оксана Октябрьская

после этих переживаний...

Я приняла ванну, переоделась, но уже чувствовала, что простыла, а ночью стало

совсем плохо, начался жар, и я, то приходила в себя, то проваливалась в

забытьё, которое нельзя было назвать сном. Пушок был рядом.

Киприан

— Состояние крайне тяжелое, милорд, — Хилш за которым я слетал, как только

вернулся домой и узнал, что случилось, вышел из спальни Яны непривычно

мрачный. — Слугам стоило послать за мной сразу, как только она заболела,

время упущено, миледи с трудом дышит, бредит, и даже магия жар снимает на

короткое время. Я хотел бы вас обнадёжить, но не могу. Человеческая жизнь

куда более хрупкая, чем драконья. У Вико лёгкая простуда, а миледи... Будьте

рядом, пока можете, и верьте в чудо. Я останусь в замке, буду проверять

обоих.

— Спасибо, скажу слугам, чтобы приготовили вам комнату.

Я отдал распоряжения, зашёл к сыну, спящему после целебного отвара, поговорил с

Ганном, всё ли в порядке в замке и поместье. Написал письмо Исольде,

высказал всё, что думаю о её выходке, и запретил прилетать в Брахсхели. Нет

у Вико матери? Значит, нет. Он поплачет и смирится, зато у ребёнка нервы

будут в порядке. А она пусть возится со своим не гадким, любимым отпрыском и

сдувает пылинки с изнеженного муженька.

Потом был разговор со слугами.

— Уволю любого, кто посмеет ослушаться, — прорычал я, — запомните, особенно ты,

Ганн, что двери этого дома и само поместье закрыты для бывшей леди

Тор-брахс. Не смейте пускать её в дом, если увидите где-то на моих землях,

немедленно сообщайте мне. И ни при каких обстоятельствах она больше не

должна нарушать покой моего сына.

Хотелось крушить и ломать, но я понимал, что это не поможет. И вся моя бурная

деятельность не поможет ни отвлечься, ни успокоиться, пока Яна... при

смерти.

Даже мысленно это произнести было невыносимо, я отказывался верить. Вот только

что оставил её совершенно здоровую, пары дней не прошло, как вернулся, а

тут... Хилш сказал быть с ней, пока могу, но я не мог. Потому что это

значило бы смириться, принять такое будущее. Я не принимал. Она сильная, она

должна выжить!

Но внезапная мысль отрезвила. А ради чего ей жить? Цепляться за жизнь, где есть

сытость, но нет надежды на счастье? Бороться ради чужого ребёнка и мужа, так

её обидевшего? Что она нашла в этом мире, в этом доме, кроме оскорблений,

неуверенности в завтрашнем дне и одиночества?

Я почти бегом бросился к жене, с ужасом осознав, что она умирает, а я ничего не

успел сделать для неё, только требовал что-то и принимал как должное то, что

давала она. Я же дракон, а она всего лишь человечка... стало мерзко от себя

самого. Яна уже спасала моего Вико, и спасла снова, ведь он мог вот так же

лежать в горячке, если бы провёл больше времени в парке. Мой сын мог

умереть, если бы не эта неравнодушная девушка. Она злилась на него и на

меня, но не осталась в стороне, когда была нужна ребёнку, и сделала это не

из личной выгоды, а потому что любит Вико. Как сказал профессор? Люди

способны на такую любовь, какой не знают драконы? Может он и прав...

* * *

Яна лежала на спине, тонкие руки раскинулись поверх одеяла, бледная кожа

покрылась испариной, девушка снова горела и что-то невнятно бормотала,

вскрикивая время от времени.

— Тише, милая, тише, — я погладил спутанные, влажные волосы, намочил губку и

обтёр лицо жены. — Яночка, потерпи, скоро станет легче. Ты поправишься, и я

всё исправлю, обещаю. Что угодно сделаю, чтобы ты меня простила, только

живи. Не уходи, слышишь?!

Горло сжал ком, мне было всё равно, что рядом с подушкой Яны сидит её крыс и

смотрит на меня с укором, я хотел одного, чтобы она услышала меня и

вернулась. Пушок, будто понял, что он тут лишний, спрыгнул с кровати и ушёл

в своё гнездо, которое связала хозяйка.

Я огляделся, и будто прозрел, дышать стало нечем. Эти маленькие вязаные

вещички, остатки клубков в вязальной корзинке, блины с вареньем из огнёвки,

которые она пекла для Вико, а он их ещё не съел, букеты, собранные её

руками, всё это, маленькое и незаметное, стало вдруг важнее любых богатств.

Яна согрела этот дом, старалась создать для нас с Вико такое же уютное

гнездо, как для своего питомца, пока я, как последний дурак, страдал по

никчёмной искре, ждал какую-то там пару, которая, к тому же, превратит меня

в копию Исольды, отвратит от родного сына.

— Только вернись, и всё будет иначе, — прошептал я, целуя горячую руку жены.

Тонкие пальцы дрогнули, показалось, на миг сжали мои.

В комнату вошёл лекарь. Занял моё место, долго водил руками над телом девушки,

бормотал заклинания, и всё больше мрачнел.

— Скажите, что есть хоть капля надежды. Умоляю, Хилш! — я с трудом вытолкнул

слова, цепенея от страха.

— Надежда, она в душе, милорд, её ничто не отнимет. Вы всё делаете правильно.

Говорите с женой, иногда любовь близких творит чудеса почище магии, –

уклончиво ответил лекарь. — Но сейчас поешьте. Мне тут третий больной не

нужен. Вико идёт на поправку уже, не подведите сына, ему и так будет тяжело.

Кажется, он очень привязался к мачехе. Идёмте, я как раз собирался ужинать.

И не спорьте! — строго добавил он, заметив моё нежелание. — Быстро

перекусите и вернётесь. И крысёнка покормить надо, он всё это время от

хозяйки не отходил, не ел ничего, может, хоть от вас еду возьмёт.

Я глянул на Пушка — зверёныш понуро лежал в гнезде, безучастный ко всему.

Мы с лекарем сидели вдвоём в столовой, казавшейся гротескно большой и холодной.

Оба молчали, и еда была какая-то резиновая, и время тянулось невыносимо, а

мне хотелось быть в другом месте!

— Хилш, я никогда не спрашивал, почему вы выбрали нашу глушь, — надо было

поговорить, как-то отвлечься. — Столько лет знаем друг друга, а по сути –

незнакомцы. Меня сразу привлекло в вас необычное отношение к людям, доброе,

уважительное даже, не много таких драконов найдётся. Но откуда это в вас?

Я подумал, что у лекаря-то это настоящее, а вот я сильно переоценил свою

доброту и широкие взгляды. Стало стыдно и противно. Во всём сам виноват. Во

всём.

— Тут нет никакой загадки, милорд, — улыбнулся лекарь