Там, где танцуют дикие сердца - Виктория Холлидей

и изгиб моего рта. Я откидываюсь назад, из легких вырывается последний воздух. В груди разливается восхитительная, болезненно-сладкая боль, он прижимается ко мне так сильно, будто хочет раствориться в моем теле.

Когда в горле поднимается жалобный, почти отчаянный звук, он отстраняется всего на секунду, что-то бурчит про то, как он меня хочет, а потом снова набрасывается на меня. Он ведет меня назад, пока я не упираюсь спиной в стекло, и тогда его большая рука хватает меня за бедро, сжимает, разминает, медленно продвигаясь вверх, пока не добирается до нижнего белья.

Когда он чувствует, насколько я промокла, обжигающе горячая, до дна, низкий рык срывается у него из груди и отзывается внутри меня.

— Я же говорил, что не смогу остановиться, — сквозь стиснутые зубы прорычал он.

Его ярость звучит бездонно, и жар ее пугающий. Но я не могу отстраниться. Я кусаю его губы и царапаю его рубашку, как озорная кошка, жаждущая его жара на языке и дрожащих мышц под своими лапами.

Одна рука сжимает вырез моего платья, натягивая его на грудь. Мое сердце замирает. Письмо от Феда… Я уже собираюсь что-то сказать, но в этот момент другая рука Бенито с силой сдергивает с меня трусики. Он грубо засовывает их в карман, а потом возвращает ладонь туда, где я пылаю, и только тогда, кажется, впервые по-настоящему вдыхает. Он одновременно сжимает мою грудь и водит у меня между ног, и мое тело не может решить, куда ему качаться, поэтому я цепляюсь за его губы, прикусываю их, целую жадно, а он шепчет, стонет, выдыхает отчаянные, бессвязные проклятия. Письмо перестает иметь хоть какое-то значение, когда он овладевает мной с необузданной страстью.

Мы слились в один бешеный ком, туго стянутый, теряя себя с каждым нажимом его ладони, с каждым толчком бедра в его напряженный член.

Я бессознательно трусь о него ногой, пока он не прикусывает мне челюсть, издавая стон.

— Прекрати. Я сейчас кончу.

Мои веки едва заметно дрожат.

— Я хочу, чтобы ты кончил. Трахни меня… пожалуйста, — выдыхаю я жалобно.

Он проникает в меня тремя крупными пальцами, вырывая дыхание из моих легких.

— Не здесь, — рычит он, возвращая свой язык мне в рот.

Я жадно облизываю его, мое внимание рассеяно, чувства возбуждены и горят.

С каждым жестким движением его руки я прижимаюсь спиной к стеклу и я хнычу ему в рот, беспомощная, балансирующая на самом краю. Звук дрожащего стекла, хлюпающих, влажных толчков, все это сводит меня с ума, и я кончаю с дикой, неконтролируемой силой, сжимаясь вокруг его костяшек.

Он продолжает трахать меня пальцами, ловит мои стоны губами, прижимает меня дрожащую к себе, к своей груди, вдавливая в стеклянный винный шкаф. И только когда мое тело перестает трястись, он вынимает руку и отрывает рот от двух истерзанных мест, что ему принадлежали. Он бережно поправляет платье, разглаживая складки своими шершавыми, мозолистыми пальцами.

Он отступает на шаг и медленно проводит взглядом по моему дрожащему телу.

— Блядь, да, — протяжно выдыхает он. — Только я имею право устроить из своей богини мокрый, грязный беспредел.

Я почти теряю сознание от его слов. Мне нравится собственничество в его медленном, ленивом взгляде и беспомощность в его твердом члене, очевидная под обтягивающими брюками.

Я подсела на него. На это чувство.

Но его тон вдруг становится резким:

— Поднимайся наверх, Контесса, пока я не совершил какое-нибудь гребаное преступление.

Мне тяжело дышать, тело вялое, сладкое. Я приподнимаюсь на носки и легко касаюсь его губ.

— Я думала, тебе плевать на преступления. Ты убиваешь столько людей, что я уже начинаю сомневаться в твоей… убежденности.

Он не моргает. Не дышит. Просто размыкает губы и говорит сдержанно, низко, срываясь на звериный рык:

— Поднимайся по этим ступеням, пока мой член не стал еще тверже и я не затрахал тебя до смерти.

Глава 29

Бенито

Она моргнула один раз, резко вдохнула, и побежала вверх по деревянным ступенькам. И слава богу, что она это сделала, потому что я был на волосок от того, чтобы схватить ее и разорвать на части, плевать, согласна она или нет.

Я прижимаю влажную ладонь к стеклянной двери и дышу часто, пока пульс не начинает утихать. Потом позволяю себе посмотреть на сложенную записку, валяющуюся на полу. Наклоняюсь, поднимаю ее и убеждаюсь, да, это та самая бумажка, которую она спрятала в лифчик, когда думала, что я не смотрю.

Конечно, я смотрел.

Я всегда, блядь, на нее смотрю.

То, как она прижимала листок бумаги к груди, дало мне еще одну причину затащить ее сюда. Я бы все равно долго не продержался, не почувствовав ее кожу под своими пальцами.

Я разворачиваю записку, облокачиваюсь плечом на стекло и начинаю читать.

Сначала строки плывут перед глазами, и я списываю это на то, что мое тело все еще пытается как-то переработать ту неиспользованную сперму, которую мои яйца приготовили, чтобы влить в Контессу. Но чем больше я читаю одни и те же строки, тем яснее они становятся, пока вся кровь, отхлынувшая от моего члена, не заливает мне глаза.

Я заставляю себя остаться в подвале еще на тридцать минут. Мне нужно остыть, прежде чем я снова увижу ее.

Она на связи с Федерико Фалькони. Тем самым парнем, который лишил ее девственности. Той самой девственности, за утрату которой она винит меня.

И они вместе планируют меня уничтожить?

Тихий голосок в глубине сознания поет: «А я тебя предупреждал», но я физически пытаюсь прогнать эти слова прочь. Мои руки сводит от желания ударить сжатыми кулаками по холодильникам, но я впиваюсь ногтями в ладони, чтобы отвлечься.

Этого просто не может быть. Контесса не поступила бы так со мной. Она хочет меня. Я до сих пор чувствую это ее запах, ее вкус на своих пальцах.

И даже если все это игра. Даже если она, черт побери, так талантливо все разыграла и прикидывается влюбленной, пока вместе с Фалькони плетет заговор, чтобы как-то меня уничтожить… она ведь не стала бы втягивать в это жениха собственной сестры, правда?

Каждая кость в моем теле протестует. Все внутри твердит, что это нелепо, это не складывается. Но мышцы, особенно те, что уже однажды помнили предательство и до сих пор несут его отпечаток, зудят от сомнений.

Та близость, которую мы вырастили за последние недели, не значит ничего. Меня уже предавали те, кому я доверял куда больше и куда дольше.

Я судорожно