Свяжи меня - Коул Бьянка

София говорит тихо. — Предоставив ей выбор.

— Выбор отказаться означает выбор умереть, — огрызаюсь я. — Игорь не остановится. Петров не простит оскорбления. Ей нужна защита, хочет она того или нет.

— Итак, ты снова начинаешь давить на нее, — замечает Дмитрий.

— Нет. — Слово вылетает, как гравий. — Я снова чертовски боюсь, что она скажет “нет”.

Моя грудь сжимается так, что я с трудом могу втянуть воздух в легкие. Я никогда ни в чем не нуждался так, как в том, чтобы Катарина сказала «да».

Она может разрушить меня одним-единственным словом.

— Тридцать два года, и ты наконец-то познал, что такое страх, — бормочет Алексей с чем-то похожим на благоговейный трепет.

Он прав. Это страх — чистый, кристальный ужас, который режет глубже любого лезвия.

Потому что любить Катарину — это не просто хотеть ее.

Дело в том, что я знаю, что не смогу пережить ее потерю.

Глава 36

Катарина

Запах чеснока и трав доносится с кухни, когда я бреду босиком по коридору. После всего, что произошло — спасения, перестрелки, травмы Алексея — я ожидала, что Эрик будет в полном тактическом режиме сегодня вечером. Вместо этого он объявил, что приготовит для меня ужин.

Только мы вдвоем.

Я нахожу его стоящим у плиты, его широкие плечи напряжены под простой черной футболкой. Он сменил свое тактическое снаряжение на джинсы, которые облегают его мускулистые бедра, и каким-то образом повседневная одежда заставляет его казаться более опасным, а не менее.

— Здесь потрясающе пахнет.

Он подпрыгивает от моего голоса, чуть не роняя деревянную ложку, которой помешивает что-то, что выглядит и пахнет как болоньезе.

— Господи, Катарина. Я не слышал, как ты вошла.

— Говорит человек, который, вероятно, мог бы подкрасться к кошке. — Я подхожу ближе, отмечая, как от напряжения подрагивает его челюсть. — Что случилось? Ты кажешься...

— Каким?

— Напряженным. Нервным. — Я изучаю его профиль, сбитая с толку жесткой линией его плеч.

Он не отвечает, просто продолжает помешивать. На стойке рядом с ним я замечаю бутылку дорогого вина, стоящую рядом с двумя хрустальными бокалами, ожидающими наполнения.

Столовая преподносит еще больше сюрпризов. Эрик уже накрыл стол — скатерть, настоящее столовое серебро, мерцающие свечи в высоких подсвечниках, отбрасывающие танцующие тени на стены. Из скрытых динамиков тихо играет классическая музыка.

— Вау. — Я останавливаюсь в дверях. — Это...

— Что? — В его голосе слышатся резкие нотки.

— Романтично. — У меня вырывается смешок, прежде чем я успеваю его остановить. — Эрик Иванов, ты только что приготовил самый романтический ужин, который я когда-либо видела?

Его лицо мрачнеет. — Это всего лишь еда.

— Просто еда? — Я указываю на свечи, вино, цветы, которые он каким-то образом раздобыл и поставил в хрустальную вазу. — Это выглядит как картинка из журнала. Что на тебя нашло?

Он кладет сервировочную ложку с большей силой, чем необходимо. — На меня ничего не нашло.

Но его руки дрожат, когда он наливает вино, и есть что-то почти отчаянное в том, как он избегает моего взгляда. Этот человек, который, не вспотев, справился с вооруженной охраной моего отца, похоже, нервничает из-за ужина со мной.

— Эрик. — Я касаюсь его руки. — Поговори со мной. Что происходит на самом деле?

Он замирает от моего прикосновения, все его тело напрягается, как будто он готовится к удару.

— Ничего. — Слово выходит плоским, окончательным.

Но все в его движениях кричит об обратном. Он несет спагетти и болоньезе к столу. Сервировочная ложка не звякает о тарелку. Его дыхание слишком ровное, слишком размеренное.

— Катарина. — Он выдвигает для меня стул, и я улавливаю легкую дрожь в его голосе. — Садись.

Я не двигаюсь. — Эрик...

— Пожалуйста. — Это слово нарушает что-то в его самообладании. — Просто... сядь.

Атмосфера давит между нами, тяжелая и наэлектризованная. Кажется, что пламя каждой свечи колеблется в такт пульсу у него на шее. Классическая музыка, которая должна была вызывать романтические чувства, теперь звучит зловеще, приближаясь к чему-то, что я не могу определить.

Я опускаюсь на стул, который он держит, и его руки касаются моих плеч, когда он толкает его вперед. Контакт длится на удар сердца дольше, чем нужно, его пальцы слегка сжимают ткань моей рубашки, прежде чем он отдергивается.

Он подает еду в абсолютной тишине. Вино играет в свете свечей, когда он наполняет мой бокал, и я замечаю, что костяшки его пальцев, сжимающих бутылку, побелели.

— Все выглядит потрясающе, — пытаюсь я, отчаянно пытаясь снять возникшее между нами напряжение.

Он кивает один раз и занимает свое место напротив меня, спиной к стене — всегда следит за выходами, даже здесь, в своем собственном комплексе.

Еда потрясающая. Сочная, сливочная, с вином и зеленью в самый раз. Но Эрик едва притрагивается к своей тарелке. Он наблюдает за тем, как я ем, с таким напряжением, что у меня мурашки бегут по коже, как будто он запоминает каждое движение моей вилки ко рту.

— Ты ничего не ешь.

— Я в порядке.

— Эрик. — Я откладываю вилку. — Что случилось? Почему ты ведешь себя так, словно...

— Например? — Его карие глаза встречаются с моими, и в них есть что-то дикое, что-то едва сдерживаемое.

— Как будто ты собираешься сообщить плохие новости. Как будто это что-то вроде... — Осознание поражает меня ледяной ясностью. — О Боже. Это прощальный ужин.

Его челюсть работает, мышцы прыгают под кожей. Он не отрицает этого.

Мерцают свечи. Музыка усиливается. И Эрик Иванов сидит напротив меня в совершенной, опустошающей тишине.

— Это то, на что это похоже?

Он тихо задает вопрос, затем откидывает голову назад и смеется — звук настолько неожиданный, что я вздрагиваю. Смех невеселый. Он сырой, почти горький, и когда он качает головой, его темные волосы падают на лоб.

— Боже, я так плох в этом.

— Плох в чем?

— Это должно было быть романтично. — Он беспомощно указывает на свечи, вино, идеальный ужин, накрытый между нами. — Я хотел сделать для тебя что-нибудь приятное. После всего, что случилось, после того, как я втянул тебя в эту войну с твоим отцом...

Я выгибаю бровь. — Ну, это было бы романтично, если бы ты не вел себя так странно.

Это вызывает у него еще один смешок, на этот раз более резкий по краям. Он проводит рукой по волосам, взъерошивая их еще больше. Это движение выдает напряжение в его плечах и то, как туго натягивается футболка на груди.

— Странно. — Он повторяет слово, как будто проверяет, как оно звучит. — Это один из