Игра в притворство - Оливия Хейл

— Я знаю это. Конечно, я знаю.

— Так что ты скажешь? Когда они снова захотят, чтобы ты снималась? — Я наклоняюсь на дюйм. — Пожалуйста, Нора. Твое лицо поможет продажам. Это всего лишь на один день.

Она кладет руку мне на грудь.

— Ты мне мешаешь, Кэллоуэй.

— Вот это моя девочка.

— Я закончила с модельным бизнесом, — продолжает она. — Спасибо, но нет.

Мои губы изгибаются. Всегда такая вежливая, даже когда устанавливает границы.

— Вот так. И если они будут настаивать еще больше, знаешь, что ты сделаешь?

— Что?

Я наклоняюсь ближе.

— Ты разозлишься.

Глава 32

НОРА

Если бы я не знала лучше, я бы сказала, что Вест ревновал.

Стоял в углу и наблюдал за мной с Анри и Павлом.

Я привыкла к съемкам в нижнем белье. Они не мои любимые, но я знаю, чего от меня ждут, и я привыкла к безличным прикосновениям визажистов и стилистов. Встань сюда. Ляг так. Мне нужно, чтобы вы увлажнили эту икру.

Я ношу эти ожидания, как плащ, и превращают их в свои доспехи.

Фотографируют не меня. Не по-настоящему. Это проекция меня самой,

которая может стать тем, чего хочет зритель.

Но я никогда не делала этого, пока Вест наблюдал, и это его взгляд был на моем почти обнаженном теле. Не фотографа или оператора. И затем он укрыл меня пиджаком, который все еще хранил его тепло и его запах, словно помечая свою территорию.

Может, это неправильно, но мне это понравилось. Кто-то пришел забрать меня после, напоминая мне о том, кто я есть.

Не о том, кем они хотят меня видеть.

Теперь он рядом со мной, моя рука продета под его. Это он взял мою

руку и положил ее на сгиб своей. Мы стоим у подножия ступеней, ведущих на благотворительный вечер Института моды. Вот чего я ждала весь день. Не съемки. Этого. Экспонаты, выставленные здесь сегодня вечером, легендарны.

Мы вместе идем по красной дорожке, смотрим в направлении каждого

фотографа. Вспышки камер яркие и ослепляющие, и он рядом на каждом

шагу.

— Маска надета? — спрашивает он у моего уха.

— Ага. Твоя выглядит хорошо.

— Я не так улыбчив, как ты.

— Меня это совершенно не удивляет.

Когда фотограф кричит мне посмотреть в его сторону, Вест говорит с наполовину насмешливой протяжностью, что Нора будет смотреть, куда захочет, что вызывает смех фотографов.

Я с удивлением смотрю на него, когда еще одна яркая вспышка взрывается.

Внутри Институт моды огромен и знаменит. Легендарное здание.

Когда я была ребенком, и мы проводили лето у бабушки с дедушкой в Мэне, мы иногда проводили несколько дней в городе. Мы с мамой всегда приходили сюда.

Красивые, хорошо одетые люди наблюдают, как мы входим на благотворительный вечер. Здесь много людей, которых я узнаю. Знакомые дизайнеры, фотографы, с которыми я работала. Вест остается рядом со мной, пока мы общаемся.

Несколько человек бросают на него оценивающие взгляды. Один дизайнер открыто подмигивает мне и говорит, что я правильно сделала, что поймала себе Кэллоуэя. Не какого-то Кэллоуэя. Того самого Кэллоуэя. У него много

родни — двоюродные братья, сестра, тети и дяди — но Вест стал главным Кэллоуэем своего поколения, как был его отец и предыдущие наследники до него.

Когда я замечаю экспозицию, я опускаю руку и сжимаю его.

— Пошли!

Он позволяет мне тащить его к предметам, выставленным на продажу.

— Вот зачем мы здесь?

— Да. Посмотри на это. Разве не невероятно? Это архивные вещи. Вот это платье? Оно не выглядит вычурным, но оно произвело революцию в индустрии. Грейс Келли носила его в 1972 году.

Он издает низкое «хм» рядом со мной.

— Ты планируешь сделать ставку на какое-нибудь?

— Нет, нет, они слишком дорогие.

— Но если бы ты могла?

— Может быть, вот это… это изумрудное платье. Я помню, когда его надели на Каннском кинофестивале, когда я была ребенком, и я была потрясена. Я рисовала его в своем блокноте снова и снова, пытаясь правильно передать складки на ткани.

Взгляд Веста устремлен на меня, а не на платья вокруг нас.

— А что насчет этого?

Мы движемся вдоль ряда, мой голос становится все более взволнованным с каждым проходящим дизайном. Я уже наполовину рассказываю ему о том, как разрез в темно-синем платье был первым в своем роде, когда я прикрываю рукой рот.

— Извини. Я тебе наскучила.

— Нет. Это не так.

— Правда? — спрашиваю я. — Потому что людям, которые не любят моду, это обычно неинтересно.

— Мне интересна ты. — рука Веста скользит вверх по моей спине, и его пальцы запутываются в кончиках моих волос. Легкое потягивание за кожу головы приятно действует на меня. — Продолжай.

— Ты хорош в этом, — говорю я ему. Может быть, он не заметит, как это смущает меня, его полное внимание, рука, играющая с моими волосами, если я сначала обезоружу его. — В притворстве.

— Может быть, у меня хорошая партнерша по сцене, — говорит он.

— Спасибо, что пришел сюда сегодня вечером. Я не смогла бы пойти без тебя.

Где-то позади нас музыка набирает силу, сменяя классическую пьесу

на современную кавер-версию.

— Сегодняшний вечер выгоден нам обоим, — говорит он. — Это будет в газетах завтра.

— Наследник Кэллоуэя и наследница Монклера, — бормочу я. Я видела часть пересудов в сети после того, как в прошлый раз появились наши фотографии. — Кажется, это нравится. Публике, я имею в виду.

Его рука скользит вперед, прижимается к моей щеке. Она теплая на моей коже.

— Мы хорошо подходим друг другу.

— Угу. Твоя мама все еще счастлива?

— Да, так и есть.

— Никакого гарема женщин на пути тебе не кидают?

Его губа изгибается.

— Нет, с тех пор как ты переехала ко мне.

— Должно быть, я самая ненавистная женщина в Нью-Йорке, — говорю я.

В моем голосе есть кокетство, и это приятно. Приятно тянуться и поправлять жесткий воротник его рубашки.

— Ты самый завидный холостяк в стране, и вот я снимаю тебя с прилавка.

— Никто не может тебя ненавидеть.

— Я не уверена в этом, — говорю я с улыбкой.

— И если кому и стоит быть на моем месте, так это мне. — его кадык так близко к моим пальцам.

Я касаюсь его тыльной стороной пальца. Его кожа теплая.

— Ты прекрасна. Люди хотят покупать то, что ты рекламируешь, быть похожими на тебя, встречаться с тобой. Это я забираю тебя с