Обман - Наталия Джастер

развернулась и зашагала в соединительный коридор. Как только я оказалась вне досягаемости, я остановилась в колоннаде. Застыв там, я сжала ладонь вокруг перил и попыталась унять свои быстрые выдохи.

Позже в библиотеке солнечный свет просочился сквозь окна, свет контрастировал с черными полками, на которых лежали книги и переплетающиеся шнуры плюща. В отличие от деревянных панелей, аккуратных встроенных шкафов, компактных ниш для учебы и центрального мезонина в хранилище Осени, эта коллекция была просторной и высокой. Полки возвышались, статуарные и узкие, а не короткие и широкие. Кроме того, они были организованы в проходы, а не встроены в стены, как мобильные декорации, а не постоянные элементы.

Несмотря на это, запахи старого пергамента и веллума оставались прежними. Они никогда не менялись, независимо от Сезона.

Мне было нужно это. Мне был нужен этот аромат старых книг, веющий по библиотеке, и удовлетворительный час продуктивности. Найдя угловой стол, я с головой ушла в работу и корпела над вестями из дома до тех пор, пока мои пальцы не испачкались чернилами, а запястье не заныло.

Все это время я не думала о нем с тем мужчиной. Я не утруждала себя домыслами о том, что они делают, что Поэт заверил меня, что не станет выставлять свои связи напоказ ради Элиота.

Я не представляла, как они шепчутся или прикасаются. Я не представляла, что они хотят большего, берут большее. Я не представляла, как они уединяются в комнате Поэта, сбрасывают одежду и сплетаются языками. Я не представляла их в постели, и кто будет сверху. Я не представляла, как они разрывают простыни, как раскачивается матрас, или какие звуки издают эти мужчины.

Я ничего такого не делала. Это было не мое дело.

Мои брови не хмурились. В груди не зияла пустота.

Я не чувствовала себя лишенной вещей, которые не могла назвать. Я не чувствовала укола разочарования или тлеющих углей ревности.

Я не могла. Я не позволю этим вещам случиться со мной.

Сочиняя очередное письмо, острый кончик пера царапал пергамент. В нижней части страницы я надавила слишком сильно. Чернила брызнули из пера и растеклись, как деготь, по листу.

Я уставилась на беспорядок, затем ушла, чтобы найти тряпку. Когда я вернулась к столу, лист выглядывал из одной из рукописей. Кому-то другому это показалось бы просто канцелярской бумагой, как и остальные мои заметки.

Мой пульс забился. Я вытащила послание, развернула его и пробежала глазами по содержимому. Два слова, написанные плавным курсивом, петляли по бумаге.

Ничего не было.

В большом зале он играл со своей аудиторией. Он жонглировал монетами, подбрасывал их к потолку, а затем швырял их в сторону зрителей. Все кричали и улюлюкали, пытаясь поймать золотые монетки.

Приталенный кожаный камзол с сапфировым ромбовидным узором облегал фигуру Поэта, пока он проходил мимо всезнайки, который утверждал, что у него есть глаза на затылке. В последовательности движений позади него Поэт сменил порядок столовых приборов мужчины, этот подвиг был легким и быстрым, к веселью гостей, но его цель ничего не заметила.

По мнению Королевы Фатимы, третий кубок вина был лишним для ее мужа. Поэт убедил ее позволить монарху осушить четыре, за что Король Базил чуть не посвятил шута в рыцари на месте.

В другой день, у лотосовых прудов, шут декламировал стихи своим поклонникам. Когда он прохаживался по деревянным мостикам, пересекающимся над водой, такие слова, как «жаждать» и «провоцировать», струились с его языка, как атлас.

Шут и его труппа развлекали гуляк на газоне, усыпанном тюльпанами. Они подбрасывали себя в воздух и прыгали по земле. Он двигался как жидкость. А когда он закончил элегантным наклоном головы, его глаза скользнули в мою сторону, и он обнаружил, что не он один запыхался.

Я сидела в кресле посреди беседок из глицинии, беседуя с Королевами Зимы. В этот момент рука, балансирующая на свече, разлучила нас. Шут преподнес мерцающую свечу, в которой когда-то отказал мне, его жест заставил толпу замолчать.

Мое сердце совершило яростный толчок. Я приняла подарок, наши пальцы соприкоснулись. Его лакированные ногти задели мои костяшки, а мои гладкие пальцы столкнулись с его мозолистыми.

Обмен вызвал шепот. На самом деле, я знала о семи заслуживающих внимания челюстях, которые отвисли.

Поэт склонил голову, а затем усилил свой голос так, чтобы все слышали:

— Ваше Высочество. Это запоздало, ибо линикс был вам не ровня. Какая честь быть спасенным Осенью. Итак, благодарю вас.

— Пожалуйста, — сорвалось с моего языка. — Я... постоянно спасаю мужчин.

Озорство блеснуло в его зрачках, видение было таким ангельски коварным. Черная и белая краска прочертили его виски завитками, рисунок закручивался на концах.

После долгой паузы Поэт кивнул Зиме и моей внимательной матери, а затем развернулся на каблуках.

Когда он отходил, Каденс поморщилась на меня и сделала обиженный глоток вина. Пози и Вейл бросили на меня заинтригованные взгляды.

Остальные решили подать голос. Квеста произнесла одними губами: «Любимчица шута», что вызвало подавленные смешки у Фрейи, Лизетт и Рианнон.

Хотя она была осторожна, чтобы королевские особы не услышали, моя голова метнулась в сторону женщины. В то же самое время сапоги Поэта замерли на месте. С медлительностью хищника его лицо прочертило наемническую линию в сторону дам.

Их веселье рассыпалось, проглоченное целиком, когда он направился в их сторону. Чаша с дольками абрикоса балансировала на коленях Квесты, а ее вилка застыла между пальцами.

В быстрой последовательности движений Поэт выбил рукоять столового прибора из ее застывшей хватки, заставил его подлететь в воздух и поймал другой рукой — и все это время не сводил лица с ее лица. Он присел на корточки, поравнявшись с миской, шатающейся на бедрах дамы, и уставился на нее:

— Единственный человек, который может смеяться над принцессой, — его голос сочился ядом, — это она сама.

Несмотря на то, что он осторожно вонзил зубья в дольку абрикоса, Квеста подпрыгнула, словно он вонзил инструмент в твердую поверхность. Поэт поднес кусочек к губам. Он раздавил его зубами, не спеша жуя, и пожирал фрукт, наблюдая за ней.

Мои мысли разлетелись. Я не хотела, чтобы он унижал даму, но мой рот приоткрылся, как сломанный замок.

Квеста энергично закивала, выражая свое понимание. Удовлетворенный, Поэт положил вилку в ее миску, подмигнул остальным открывающим рты дамам и зашагал прочь с лужайки.

В тот же вечер перед выступлением я нашла дверь в его гримерную. Элиот сообщил мне, что артистам предоставили такое место, рядом с большим