Королева меняет цвет - Татьяна Миненкова

— Потому что я вообще не понимаю, зачем они нужны, — произношу я, провожая несчастного дежурного хмурым взглядом. — Там всё вылизано-красивые, наиграно-весёлые, демонстративно-дружные и категорически-правильные. Противно. Да и глупо показывать то, чего нет, ради чужого восхищения.

Катя сдаётся со вздохом, а потом к ней поворачивается Юля Власова, чтобы похвастаться новыми цветными карточками любимых кей-поп музыкантов. Не уверена, что Ватутиной они тоже нравятся, но она слишком дружелюбна и вежлива, чтобы сказать об этом подруге напрямую. Для меня корейские мальчики тоже никакого интереса не представляют, поэтому радуясь, что соседка по парте больше не донимает меня расспросами и не имея иных развлечений вроде поливания математичкой цветов, оставшееся до конца перемены время я сверлю взглядом спину Князева. Он чувствует это, я уверена, но не собирается оборачиваться.

После звонка на урок Рупор первой вызывает меня к доске, требуя доказать теорему, которую мы проходили на прошлом занятии. А я не то, что не помню, как её доказывать, но и на вопрос о том, что это вообще за теорема была, затрудняюсь ответить. Слишком много в голове сейчас другого, разного, абсолютно не относящегося к биссектрисам, углам и гипотенузам.

— Садись, Романова, — математичка с довольным видом цыкает языком и, не скрывая ехидства, добавляет: — Я так понимаю, все твои предыдущие хорошие оценки можно смело Князеву записывать.

Несколько одноклассников издают короткие понимающие смешки. Я же, шагая на своё место, сжимаю кулаки и молчу. Пусть записывает куда хочет. Но настроение, и без того паршивое, портится окончательно.

Поэтому, когда на перемене Крапивин позволяет себе замечание «оказывается, без Лиса ты совсем жалкая», я вспыхиваю, как сухая трава, к которой поднесли горящую спичку:

— Мне не нужен Князев, чтобы показать тебе, кто из нас двоих жалок, — зло усмехаюсь я останавливаясь. — Хочешь проверить?

— Что тут проверять? — Кирилл поудобней закидывает рюкзак на плечо, словно готовится к драке, поэтому я тоже настораживаюсь.

Но Крапивина удерживает Шумилов, шагнувший ближе из-за его спины:

— Не надо, Кирь.

— С чего вдруг не надо? — Слон ашек настроен слишком воинственно, чтобы слушать коня. Он скидывает его руку со своего локтя и продолжает: — С фига ли Романова стала неприкасаемой?

— А тебя так сильно задело, что после твоего грандиозного разоблачения, Полуянова не обращает на тебя внимания? — легко перевожу я фокус с себя на него.

На самом деле, этот камень не столько в его огород, сколько в мой собственный. Потому что Ксенька успела снова снискать расположение Князева, а это злит неимоверно. Настолько, что в груди жжёт огнём. Лис реагирует на Полуяновские шутки, касания и просьбы снисходительными улыбками, но и не останавливает её никак, словно мне назло.

К счастью, Крапивин недостаточно умён, чтобы понять суть сказанного. Он видит в моём вопросе лишь способ оскорбить. Может, и к лучшему:

— Да ты… — начинает Кирилл и замахивается, но он слишком оглушён злостью на меня.

Реакция на летящий в лицо кулак успела выработаться у меня до автоматизма, поэтому я легко уворачиваюсь и бью в ответ, сильно и резко. И я даже не удивляюсь, когда костяшки пальцев с неприятным хрустом впечатываются в нос Крапивина. Он заслужил.

Мне бы усмехнуться, ведь Кирилл сейчас жалок по-настоящему: хнычет и обеими руками закрывает лицо, матерится и ноет. Но мне отчего-то становится ещё паршивей. Поэтому я разворачиваюсь и, пользуясь тем, что мне больше никто не препятствует, ухожу на следующий урок. Проходящие мимо по коридору пятиклашки с любопытством изучают последствия нашей короткой драки. Шумилов обеспокоенно смотрит мне вслед, но не говорит ничего. Наверное, он скажет Князеву и меня ждёт новая отповедь о правилах поведения в его классе. Но вряд ли Лис решится отчитывать меня прямо сегодня — у нас через два урока игра в баскетбол с бэшками и ему будет не до этого.

И король ашек, действительно, не говорит мне ни слова, а Крапивина отпускает с уроков школьная медсестра. Я уже было думаю, что отделалась малой кровью, но после литературы, значащейся последним уроком, Валерьянка со вздохом произносит:

— Романова, подожди. Сейчас к директору пойдём.

Блин-малин. Походы к директору никогда не сулят ничего хорошего, уж я-то за десять лет, полных хулиганских выходок, знаю об этом не понаслышке. Поэтому плетусь на Валерьянкой со смешанным чувством тревоги и неотвратимо надвигающихся проблем.

Голос матери Крапивина слышен даже в другом конце коридора. Этот визгливый монолог с перечислением всех моих прегрешений, заканчивающихся переломанным носом её сына, заставляет меня закатить глаза. У неё не голос, а испытание на прочность даже для человека с обычным слухом, а с музыкальным — подавно. Мерзкий, как скрип колёс старого велосипеда, или звук, который издаёт ноготь, скребущий по оконному стеклу.

Пока мы с Валерьянкой шагаем к директорскому кабинету, пытаюсь уловить голос Чиполлино. Кто-то же слушает этот концерт? Но по пути у меня создаётся ощущение, что мамаша Крапивина тренирует голосовые связки в гордом одиночестве, потому что ничьих ответов не слышно.

Дойдя до двери, русичка снова коротко и печально вздыхает, выражая неодобрение не то моим поведением, не то необходимостью выслушивать из-за меня эту какофонию. Решившись, она первой входит в кабинет, как и положено классной руководительнице, а я с любопытством выглядываю из-за её спины, но тут же прячусь обратно.

Дело в том, что слушатель у Крапивинской мамаши не один. Их два. И если присутствие Чиполлино я предполагала изначально, то о том, что папа станет бросать свои судебные заседания из-за чужого сломанного носа, я как-то не подумала.

При нашем появлении в кабинете воцаряется тишина. Гнетущая и неприятная. Хочется провалиться сквозь пол, притвориться мёртвой или раствориться в воздухе, но, к сожалению, я не умею ничего из вышеперечисленного.

— Вы обещали, что новых выходок не будет, — первой нарушает тишину мать Крапивина. — И вот, пожалуйста, полюбуйтесь: у моего Кирюши нос как хоккейная клюшка свёрнут, а этой пигалице хоть бы хны! Ещё и ухмыляется!

Но я не ухмыляюсь. Вообще почти не дышу и не свожу с хмурого отца встревоженного взгляда. Я даже готова публично принести извинения Кирюше, его матери, бабушке, дедушке, собаке (если она у него есть), и вообще всей семье Крапивиных до пятого колена, лишь бы папа сейчас забыл о своей угрозе.

Но что-то подсказывает, что у председателя городского суда слишком хорошая память для такого. И действительно, сдвинув брови так, что