Королева меняет цвет - Татьяна Миненкова

о том, что же я на самом деле чувствую к Князеву. Не дают представлять его рядом с Полуяновой. Не дают погрузиться в меланхолию и упаднические настроения по поводу того, как бесповоротно моя жизнь в последние недели изменилась в худшую сторону.

Компанию подростков впереди, я сначала планирую обойти. До того, как их разговор случайно привлекает моё внимание:

— … Быть не может, чтобы родаки не давали тебе на карманные расходы! — дерзко заявляет мальчишка в тёмно-синем пуховике.

Он и без того достаточно крупный, а дутый пуховик делает его похожим на надувного человечка из популярной рекламы автомобильных шин. Стоя́щие рядом друзья — такие же монументальные и бойкие, в отличие от девочки в белой куртке, что застыла напротив:

— Нет у меня ничего. Было немного, но я на булочки в столовой потратила, — она разводит руками и, кажется, собирается расплакаться.

— Какие тебе булочки? — гогочет один из вымогателей. — Ты себя в зеркале видела?

А ещё один со злостью в голосе предлагает гениальнейшую идею:

— Спорим, если мы перевернём тебя вниз головой и потрясём, то деньги сразу найдутся?

Вообще-то, меня это совершенно не касается. Несмотря на то что я знаю этих ребят: все они учатся в нашей школе, а вот этот, идейный, ещё и ходит на карате в среднюю группу. Все они — вэшки, только помладше. Кроме девочки в белой куртке, что испуганно пищит «не надо». Месяц назад я точно прошла бы мимо. Но сейчас кое-что должна брату этой девочки, поэтому останавливаюсь.

— Сомнительные у вас методы заработка, ребят, — произношу я, оглядывая каждого из возможных противников по очереди. — Особенно ты, Ерохин, удивил. Тебя разве сэмпай не учил, что достойный соперник лишь тот, кто равен или сильнее?

Мальчишка тушуется, но совсем ненадолго. Мы не раз пересекались на соревнованиях, он знает кто я. Но в присутствии друзей, Ерохин гораздо смелее, чем был бы в одиночку:

— А ты что, Романова, ябедничать собралась? Тебя сэмпай не учил, что ябедничать не хорошо?

Хмыкаю и пытаюсь решить, будут ли пятеро семиклассников считаться одним достойным противником? К такому ни жизнь, ни Андрей Владимирович, меня не готовили.

— Я в состоянии разобраться с тобой и без сэмпая. А свой фингал и недостаток зубов ты Андрею Владимировичу сам на тренировках объяснишь.

Будь Ерохин один — сбежал бы, но чувствуя поддержку одноклассников, хорохорится и передаёт одному из них свой рюкзак. Встаёт в боевую стойку. Ухмыляется.

Я успеваю сунуть собственную сумку опешившей девчонке. Она беспомощно смотрит на происходящее такими же зелёными, как у брата, глазами, а из-под пушистой белой шапки выглядывают рыжие косички. Не помню, как её зовут. То ли Лена, то ли Лиза. Когда на меня бросаются сразу трое, она вскрикивает и закрывает лицо руками.

Прежде чем упасть на снег под чужим весом, суммарно сильно превосходящим мой, успеваю садануть Ерохину в живот. Уже лёжа бью одного из его друзей в пах, а другого — головой в нос (кажется, второй сломанный за сегодня). Под аккомпанемент чужих криков и нытья переворачиваюсь и, взобравшись на обидчиков сверху, бью Ерохина в плечо. Куртки сильно смягчают удары, приходится постараться, чтобы сделать их более ощутимыми и болезненными. Едва успеваю увернуться от удара в челюсть и отползаю, пытаясь встать. Драться в пуховике, да ещё и на снегу — то ещё удовольствие.

— Ну её нафиг, — стонет тот, что получил в пах. — Романова ж ненормальная. Это ж она в школе шашку дымовую взорвала! А теперь ещё и к ботаникам перевелась!

Какой-то из этих аргументов оказывается действенным. И через минуту мы остаёмся на тротуаре вдвоём.

— Я — Лиза, — представляется спасённая и протягивает мне упаковку влажных салфеток. — А ты — Аниса, подруга Ели.

От последних слов настроение, только успевшее подняться от короткой драки, мимом падает до прежнего уровня беспросветной тоски.

— Не подруга, — нехотя поправляю я и, взяв салфетку и принявшись оттирать ею огромное пятно на пуховике. — Просто одноклассница. Твой брат знает, что они тебя достают?

Поняв, что пуховик спасёт только стирка, я убираю салфетку в карман и забираю у Лизы свою сумку. Дальше мы идём вместе — всё равно по пути.

— Не знает. И ты не говори ему, пожалуйста, ладно?

— Почему?

Правую ногу неприятно тянет. Мышцы и так были напряжены после баскетбольных прыжков, а сейчас я, кажется, ещё и неудачно ударилась голенью об заснеженный бордюр. Но посвящать в это собеседницу не хочется. Она и так выглядит виноватой и подавленной.

— Ему и так не до того. Я же вижу, как Еля разрывается между домашними обязанностями, папиной политикой, школой, подготовкой к экзаменам и поступлением. А тут…ещё и я.

То, что Лис всё время занят, я и без неё знаю. Это Лиза ещё рейды не упомянула, в которые он ходит, исполняя данное мне обещание. Но он ведь сам решил выжимать из каждой минуты как можно больше. При этом, за что бы Князев не брался, всё ему удаётся и всё получается. Это даже бесит иногда. Но чаще — восхищает.

— Думаю, он хотел бы знать, — произношу я, когда развилка между нашими домами уже видна за рядом засыпанных снегом деревьев. Если бы знал, Лис точно не дал бы сестру в обиду. В том, что он — идеальный старший брат, я почти уверена. — Но, если эти придурки продолжат тебя доставать, скажи мне. А о сегодняшнем Еле не рассказывай, ладно?

Это милое домашнее сокращение его имени почему-то отзывается в груди приятным теплом и остаётся на языке сладким привкусом жвачки. Интересно, смогла бы я назвать его так в глаза? Вряд ли.

— Почему? — Сестра Князева озадаченно поправляет пушистую шапку.

Это сложно объяснить. Слишком много личного придётся раскрыть, да и то не факт, что Лиза поймёт. Поэтому отвечаю расплывчатое:

— Так будет лучше.

Она кивает, и на тропинке между тремя панельными пятиэтажками мы прощаемся короткими кивками.

— Постой, Ниса, — вдруг вспоминает Лиза и возвращается. А потом тараторит так быстро, что я едва разбираю слова: — Я, наверное, зря это говорю, но ты для Ели точно не просто одноклассница.

Вообще-то, с момента того откровенного разговора на крыше сам Князев упорно доказывает обратное. Поэтому я с сомнением любопытствую:

— Почему ты так думаешь? Он говорил что-то обо мне?

— Нет, не говорил. У нас не настолько