В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

Я ошеломленно моргаю, едва успевая обрести дар речи, но брат разворачивается и решительно покидает холл собственного дома, а двери лифта смыкаются вновь.

Возможно, Маттео не зря тревожился. Брат еще никогда со мной так не разговаривал. Мы, конечно, и раньше ссорились, но без столь жгучей злобы.

И он даже не осознает, насколько разрушительными оказались слова.

Спустя десять минут — потраченных на то, чтобы привести Маттео в чувства и тщательно проверить на сотрясение мозга (причем ирония в том, что распознавать симптомы научил именно брат) — мы в полном молчании заходим в квартиру. Прежнее сексуальное напряжение вытеснила гнетущая тяжесть ссоры, а ведь Маттео не знает и половины. Не слышал упреков, безжалостно брошенных мне в лицо.

И никогда не узнает.

Маттео ни за что бы не простил Калебу подобного унижения в мой адрес.

Я храню молчание, ожидая, что он назовет чувства ошибкой и сорвется вслед за братом.

В конце концов, их связывают двадцать лет крепкой дружбы.

А я — всего лишь девчонка, которую Маттео поцеловал в лифте.

Но вместо этого он прислоняется к кухонной столешнице, а я — к кухонному острову; мы не сводим друг с друга настороженных взглядов, словно хищники, и каждый лишь ждет, когда другой обратится в бегство.

— Я ни о чем не жалею, — произносит он. — Жаль только, что Калеб узнал именно так, но о самом поступке не жалею.

Я даже не осознавала, что затаила дыхание, пока напряжение не отпускает с одним долгим, шумным выдохом.

Я обессиленно оседаю, опираясь на кухонный остров. Маттео шагает навстречу и, не раздумывая ни секунды, сгребает меня в охапку, оставляя мягкий поцелуй на макушке.

— Я всегда буду выбирать тебя, — шепчет он.

— Но Калеб...

— Рано или поздно остынет, — перебивает Маттео. — Да, ситуация вышла паршивая. Какое-то время подуется, но потом обязательно оттает.

— Откуда такая уверенность? — шепчу я, качая головой. — Ты не слышал его слов, когда он тебя ударил. То была не просто обида. Кажется, он меня вообще никогда не простит.

Тепло объятий, дарящее чувство защищенности благодаря разнице в росте, заставляет сердце биться ровнее. А родной запах кедра вперемешку с чем-то неуловимым, присущим одному только Маттео, окончательно усмиряет расшатанные нервы.

— Стоит Калебу понять, насколько ты мне дорога, и он не сможет долго злиться. Ему просто нужно время, чтобы все переварить. Я знаю его, Айви. Он простит. Души в тебе не чает.

Ты просто не слышал, что он наговорил, хочется прошептать в ответ, но я вовремя прикусываю язык. Вместо этого приподнимаю голову, устраиваясь подбородком на его груди.

— Значит, мы действительно идем на этот шаг?

От озарившей лицо Маттео улыбки в животе вспархивают стайки бабочек.

— Теперь ты от меня так просто не отделаешься, Птичка.

— Правда, встречаться, живя под одной крышей, будет как-то странно, — признаюсь я. — Как ты вообще себе это представляешь? Особенно когда вернулся Калеб.

— Уверен, получится гораздо естественнее, чем ты ожидаешь. Я много лет ждал возможности ухаживать за тобой так, как того заслуживаешь, — шепчет он, склоняясь так низко, что губы почти соприкасаются. — А пока давай запланируем что-нибудь на завтра — выберемся из дома.

— Покатаемся на сапах? — предлагаю я.

Уголки его губ снова ползут вверх.

— Договорились, берем сапборды.

Обычно на улыбки Маттео скуп, но сейчас щедро разбрасывается ими, словно это не величайшая драгоценность на свете.

Я приподнимаюсь на носочки навстречу Маттео, но едва губы успевают соприкоснуться, раздается стук в дверь.

— Каждый чертов раз одно и то же, — с досадой бормочет Маттео себе под нос.

— Ждешь кого-то? — спрашиваю я, нахмурившись и глядя на дверь.

Он отрицательно мотает головой.

— Может, уйдут, если...

Стук.

Стук.

Стук.

Маттео со вздохом утыкается лбом мне в плечо.

— Когда же, черт возьми, нам перестанут мешать и дадут нормально поцеловаться?

Неохотно отстранившись, он рывком распахивает дверь.

— О, Маттео! Рада встрече. Сколько мы не виделись.

На пороге стоит мать, занеся руку для очередного стука.

Я прирастаю к кухонному полу, словно олень в свете приближающихся фар.

Тело сковывает ледяная паника, опущенные вдоль туловища руки начинает колотить дрожью. От былого умиротворения и покоя, укутавших сердце всего пару мгновений назад в объятиях Маттео, не остается и следа.

Краем глаза я замечаю его замешательство: он явно улавливает мой животный страх, но мать прет напролом, не дав и шанса встать на мою защиту.

Мы видимся впервые с того самого дня, как я все рассказала. Все последующие разговоры велись исключительно по телефону; каждый раз, умоляя поверить, я говорила с бездушным куском пластика, вобравшим в себя самые страшные тайны.

Я бы все отдала, лишь бы никогда в жизни не слышать из ее уст, что мне не верит.

Но от реальности не сбежишь.

Я до ужаса боюсь собственную мать, а еще больше боюсь того, что она могла прийти не одна. Маттео закрывает дверь, и в коридоре остаемся только мы трое. Крошечная частичка души с облегчением выдыхает, но испытание только начинается.

— Зачем ты пришла?

В голосе звучит такой пронизывающий холод, что Маттео напрягается. И он не единственный. Мать замирает, словно с размаху налетев на невидимую стену.

— Калеб позвонил по дороге из аэропорта и рассказал, какой сюрприз всем готовит, — говорит она. — Вот я и решила заехать, проведать дочь.

Изогнув бровь, я скрещиваю руки на груди.

— Ради чего ты на самом деле приехала, мама?

Она сглатывает; по плечам рассыпаются каштановые волосы. Мы с Калебом унаследовали светлую масть от отца, но вот глаза точно ее. Кристально-голубые льдинки пронзают душу, пока она мягко роняет:

— Я хочу поговорить.

Перевожу взгляд на Маттео, а затем снова на ее безукоризненный макияж и идеальную укладку.

— Наедине, — добавляет она.

Ну разумеется, наедине.

Ей было бы очень приятно узнать, что я больше ни с кем не делилась. В тот день мама чуть ли не умоляла никогда больше об этом не заикаться.

Беру свои слова обратно.

Не Маттео разбил мне сердце в шестнадцать лет. С этим прекрасно справилась родная мать несколько месяцев назад, встав на сторону насильника и потребовав держать язык за зубами. Когда поступила в точности как он: попыталась заткнуть мне рот.

А потом добила две недели назад, заявив, что верит ему, а не мне.

Я бы попыталась описать первобытную, выворачивающую наизнанку боль того момента, но ни одни слова не способны передать сокрушительную силу ее фразы. То абсолютное отчаяние, когда мать заявляет, что никто меня не насиловал. Что ничего подобного не было,