В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

Для меня больше нет смысла притворяться. Хватит делать вид, что от ее запаха у меня не замирает сердце. Хватит делать вид, что ее улыбка — не самое ослепительное зрелище на свете. Хватит делать вид, что дни, проведенные вдали от нее, не сгущают надо мной грозовые тучи.

Я больше не могу прятать свои чувства.

Ящик Пандоры был открыт, но внутри скрывались не беды, а моя любовь к девушке. Девушке, которую я мечтал лелеять с самого детства, хотя в глубине души до ужаса боялся, что мне никогда не выпадет такая честь.

— Птичка? — зову я шепотом.

Раздается щелчок, и ручка поворачивается. Я наконец-то вижу свою девочку: по щекам размазана тушь, нос распух и покраснел, а ее разбитое сердце выставлено напоказ.

Нижняя губа Айви неудержимо дрожит, а слезы льются по щекам сплошным потоком.

Моя сломанная Птичка.

Она едва успевает распахнуть дверь, как я уже сгребаю ее в охапку. В ту же секунду, как я смыкаю руки на ее спине, ее колени подкашиваются, а из груди вырывается такой тяжелый, душераздирающий всхлип, что у меня самого на глаза наворачиваются слезы.

Подхватив ее на руки, я прохожу вглубь комнаты и сажусь на кровать. Айви устраивается у меня на коленях, свернувшись в тугой клубок, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Я просто даю ей выплакаться, обнимая так крепко и надежно, как только могу.

Закрыв глаза, я делаю глубокие, размеренные вдохи, стараясь оставаться сильным, пока она рассыпается на куски в моих объятиях.

Сегодня я увидел ее мать в совершенно ином свете. Пьедестал, на который я воздвиг Серену, с грохотом рухнул, и от него осталась лишь обычная женщина. Не супергерой, не богиня и уж точно не та спасительница, которой она была для меня в детстве.

Матери должны быть теми, кто обнимает тебя, когда ты плачешь, а не теми, кто доводит тебя до истерики. Этот жестокий урок мне пришлось усвоить на примере собственной матери. Но я бы ни за что на свете не поверил, что женщина, спасшая мою жизнь, возьмет и вот так сломает Айви.

Дом Эллингтонов всегда был тем самым местом, куда все заваливались после школы и по выходным. У них было тепло и уютно; их отец был мировым мужиком, который помогал нам всем тренироваться на льду. А потом мы возвращались, волоча свои уставшие, потные тела через кухню, и вдыхали божественный аромат того, что приготовила Серена. И нас всегда, без исключений, ждал какой-нибудь послеобеденный десерт.

И все же, вот он я — баюкаю ее дочь, пытаясь собрать по кусочкам то самое сердце, которое она разбила.

Айви не из тех, кто отличается излишней ранимостью. Она не ищет скрытый подтекст в чужих словах. Поэтому, зная Айви, зная ее до глубины души, мне до одури страшно даже представить, что такого могла наговорить ей Серена, чтобы довести ее до такого состояния.

Это наверняка связано с тем, что она скрывала.

С тем секретом, который она оберегает так, словно от этого зависит ее жизнь.

Я не давил на нее, потому что не хотел ничего выпытывать силой, но как я могу ей помочь, если вынужден брести в этой ситуации вслепую?

Айви проплакала в моих объятиях несколько часов, пока наконец не провалилась в сон.

Она не произнесла ни слова, лишь цеплялась за мою рубашку, сжимая ее так, словно я был ее единственным спасательным кругом. И продолжала ревностно хранить свой секрет, как бы ласково я ни пытался до него докопаться.

Глава 38

Маттео, 11 лет

Тело онемело, осталась лишь ноющая боль в груди.

Хлещущий по коже дождь почти не чувствуется: горечь от того, что мать в очередной раз про меня забыла, куда сильнее ледяных капель, пробирающих до костей. Спрашивать, что стряслось, нет нужды. Я и так знаю. Подобное повторялось слишком часто.

Срочная операция.

И пусть мне не раз втолковывали, что они помогают людям, спасают жизни и собирают пациентов по кусочкам в самые черные дни, тем самым родители неизменно превращают в черный день мой собственный.

Зачем вообще было меня оставлять, если вечно забывают?

Эта мысль крутится в голове заезженной пластинкой все те полчаса, что бреду от катка до дома.

Зачем я нужен, если им даже не нравится проводить со мной время?

Зачем, если одно мое присутствие только раздражает?

Зачем я им, если меня ненавидят?

Неужели меня так легко ненавидеть?

Накопившиеся в уголках глаз слезы наконец срываются вниз. Застрявший в горле ком разрастается, начинает душить, и я вдруг судорожно хватаю ртом воздух. Не могу дышать.

За что они меня ненавидят?

Сегодняшний вечер выдался потрясающим. Хоккейная команда впервые за сезон одержала победу. Мы играли просто отлично, слаженно, как единый механизм — особенно с Калебом, хотя ничего нового.

Я чувствовал себя сильным, мощным, стоящим на вершине мира. Игру закончил с широкой улыбкой, которая тут же сползла с лица, когда к остальным ребятам с поздравлениями бросились родители, а я остался в полном одиночестве.

Хотелось бы сказать, что к такому унижению не привыкать, но свыкнуться с липким, обжигающим чувством невозможно. Замечать ненависть собственных родителей — дикость; и чем больше я наблюдаю за общением товарищей по команде с нормальными семьями, тем очевиднее это становится.

Крик отчаяния подкатывает к горлу, но срывается с губ лишь сдавленным всхлипом.

Услышав шуршание шин по гравию, я опускаю голову и глубже натягиваю капюшон толстовки. Никто не должен видеть меня в таком состоянии. Не должен знать, что, хотя предки забывают обо мне постоянно, все еще больно — до такой степени, что перехватывает дыхание.

Вжимая голову в плечи, я шепчу себе под нос, словно молитву:

— Пожалуйста, проезжай мимо, пожалуйста, проезжай мимо, пожалуйста, проезжай мимо.

Родители не религиозны. Они слишком глубоко увязли в науке, чтобы верить в бога. К тому же есть теория, что, будучи хирургами, они мнят себя богами; но если Всевышний все-таки существует, мольбам он никогда не внемлет.

И уж точно не собирается прислушиваться сегодня.

Машина тормозит рядом, заставляя меня повернуть голову.

— Привет, Маттео, ты чего тут? — грустно улыбается мистер Эллингтон, не в силах скрыть жалость во взгляде, когда стекло с пассажирской стороны ползет вниз, заставляя сердце уйти в пятки.

— Иду домой, — пожимаю я плечами, зная,